Повелитель Стихий. Том 4 (СИ), стр. 53

На чье стороне преимущество гадать не приходилось — в девяти случаев из десяти плотно обосновавшаяся в теле смерть задавит наглого новичка. Однако именно поэтому здесь был я, и теперь шансы качнулись в обратную сторону.

Не обращая внимания на бушующий вокруг ветер, направил змейку воли в тело девушки. Да, проникнуть в ее сопряжение я не мог, но задушить внешние проявления смерти — более чем.

Первая нить легла барьером вокруг самого ручейка жизни, отгораживая слабый тёплый свет от смолы. Вторая пошла рядом и принялась теснить смерть, петля за петлёй перехватывая дымные жгуты и удушая их.

Работа была крайне непростой. Ответная волна навалилась на обе нити разом, тяжёлая и тягучая. В висках застучали молоты, голова закружилась. Однако воля держала напор стихии.

Мои действия принесли значительный эффект, и чаша весов качнулась в нужную сторону. Сад вспыхнул зеленью весь разом, от скамьи до дальней стены, правда через несколько секунд обратно почернел. Пепла в воздухе прибавилось, а Ларика на моих глазах прожила ещё одну чужую старость и вернулась обратно. Ну как обратно — лицо девушки сейчас было крайне напряжено, лоб пошел глубокими морщинами, а веки на закрытых глазах мелко подрагивали. Долго она так не протянет.

Пошел на риск, и снял третью нить воли с своего сопряжения. Надеюсь, никакой Высший на ночной огонек не заявится — резонанс мне совсем ни к чему.

Деревце смерти в собственном сопряжении тут же рванулось к буре, как в первый вечер рвалось к Ларике, только теперь в десять раз сильнее. Своя же стихия, разбуженная чужим пиршеством, полезла наружу.

Останавливать ее не стал, но и помогать тоже — все силы уходили на помощь девушке. Да, концентрация смерти вокруг зашкаливает, однако даже если сосредоточиться, грань сродства я не подниму — постоянные вспышки стихии жизни мешали процессу.

Счёт времени потерялся быстро. Я уже не понимал, прошли минуты или полчаса. Буря не знала усталости, а вот я знал её прекрасно, и запас сил у меня был не бесконечный.

Барьер вокруг тела прогибался. Во рту появился привкус железа, нити гудели у самого предела, но и смерть постепенно отступала — третья нить воли стала переломным фактором. Ручеёк жизни горел всё ровнее, превращаясь из маленькой свечки в приличный костерок.

По верхней губе скатилась тёплая капля, на языке стало солоно. Плевать. Деревья вокруг мигали всё реже: зелень вспыхивала, осыпалась пеплом, и паузы между этими вспышками росли. Волны старости на лице Ларики накатывали всё слабее. Постепенно вязкая смола стягивалась из тела внутрь сопряжения, туда, куда нить уже не доставала.

Последний крупный сгусток растворился где-то в глубине, и нити впервые за всю ночь повисли без работы.

А потом всё кончилось.

Буря вокруг кончилась разом, без перехода, как это бывает в горах. Сад замер, и тишина навалилась такая, что я не сразу поверил собственным ушам. Деревья стояли мёртвые и голые, как всегда, только теперь под ногами толстым слоем лежал пепел облетевших листьев. В ушах звенело. Луна висела в тех же ветвях, будто ничего этой ночью и не случилось.

Ларика качнулась и мягко завалилась мне на плечо. Она была лёгкой, почти невесомой, как будто смерть за эти годы успела забрать и половину её веса.

Мои пальцы легли на тонкую шею. Прошла секунда, другая… под подушечками пальцев толкнулся пульс. Затем последовал ещё один удар. Сердце билось слабо, но ровно, без перебоев. Дыхание тоже было на месте: тихое и глубокое.

Я выдохнул. Оказывается, всё это время я и сам почти не дышал.

Лицо Ларики менялось прямо на глазах. Последние следы старости стекали с него, как вода: кожа разглаживалась и приобретала пусть слабый, но цвет. Прежняя полупрозрачность уходила. Теперь на моём плече спала просто очень уставшая молодая эларийка.

Оставалась главная проверка. Нить воли, гудя от усталости, в последний раз прошлась по её телу.

Вязкой смолы внутри больше не было.

Густое море смерти, из-за которого в первый вечер я не поверил собственной нити, исчезло. Теперь она не обнаруживала ничего, как у любого единённого в покое. Ларика ничем не отличалась от обычной спящей девушки. Появился ли в её сопряжении росток жизни, я проверить не мог, туда воле хода нет. Но перекос, который жрал её столько лет, исчез.

Получилось.

Неожиданно ледяное дерево в сопряжении затряслось. Резонанс? Черт, кто то все же пришел?

Быстро вернул одну из нитей воли на сопряжение, осматриваясь по сторонам. Пусто. Но почем…

Осознание пришло быстрее, чем я успел додумать вопрос.

Ларика. Она тоже была Высшей, как и ее дедушка. Но почему я тогда не чувствовал резонанса раньше?

Если честно, думать сейчас я был не в состоянии. Все потом.

Осторожно уложил девушку на скамью, вытащил из кольца свою куртку и укрыл её до подбородка. Спящая, она впервые выглядела на свой возраст — теперь это была просто молодая уставшая девчонка. Будить её не стал, и сидеть рядом до утра тоже не собирался. Пусть проснётся сама и сама решит, что рассказывать деду.

Пепел мерно шуршал под сапогами до самого выхода из сада, усталость от произошедшего навалилась ещё сильней, и до дома Ралиса я добрался на последних волевых усилиях.

Что ж. Свой ход я сделал, теперь ход за Сирхэном. Пустит ли он чужака к источнику теперь?

Развить цепочку мыслей дальше я не смог. Уставшее тело упало на тюфяк и я мгновенно вырубился, даже не сняв с себя одежду.

Глава 23

Ксэдрин.

Сад дома Кхарт.

Солнце светило прямо в лицо.

Ларика сморщила нос, отвернулась от света и тут же замерла.

Солнце?

Она открыла глаза. Над скамьёй сплетались знакомые чёрные ветви, а сквозь просветы между ними лился обычный утренний свет. Она что, проспала здесь всю ночь? Провела её на каменной скамье под открытым небом, как какая-нибудь пьянчужка после похода по барам?

Ларика села и прислушалась к себе.

Голова была лёгкой. Мысли бежали быстро, цеплялись одна за другую, и это непривычное ощущение удивляло. Словно она вынырнула из глубокого сна, в котором провела долгие годы, и только теперь вспомнила, как звучит её собственный голос.

С плеч сползла чужая мужская куртка с потёртым воротом.

Фальк.

Память начала возвращаться огромными кусками. Флакон с ярким светом. Один единственный глоток, после которого ее чуть не разорвало на части. Ледяной холод, который сменялся на адский жар, и так по кругу.

Девушка вспомнила, как старалась почувствовать жизнь. Как звала эту стихию, неумело, посреди моря тьмы, как впускала в сопряжение тёплый ручеёк среди бушевавших там сил.

Дальше память обрывалась.

Ларика посмотрела под ноги. Вокруг скамьи, на дорожке и под деревьями лежал толстый серый слой пепла. Голые ветви над головой выглядели как обычно, но откуда в мёртвом саду столько пепла? Что здесь творилось, пока она была без сознания?

Нужно проверить сопряжение.

Она прикрыла глаза и нырнула внутрь.

Озеро силы лежало на своём месте, тёмное и знакомое до последнего изгиба берега. Над дальней кромкой поднималось дерево смерти. Огромное, чёрное, с глянцевыми ветвями, оно давно заполнило собой всё, в его густая тень годами лежала на каждом клочке этого места.

Но теперь это тень покрывала не всё.

У ближнего берега появился росток. Небольшой, ей по колено, с круглыми ярко-зеленым листьями. Он стоял на крошечном клочке земли, который успел отвоевать за одну ночь. Куст излучал тепло и свет, как тот флакон. Темнота, которая главенствовала здесь все эти годы, отступала от него на целый шаг.

Жизнь. Теперь она единенная с жизнью.

Сердце пропустило удар.

Рядом с ростком, у самой воды, виднелся прутик холода. В последний раз она видела его живым ещё ребёнком. Холод был первой стихией почти у каждого единенного элария, в девяноста девяти случаях из ста. У неё он тоже проснулся первым, но пришедшая после смерть заполонила собой всё, не оставив места ни для чего другого. С тех пор прутик стоял серый и мёртвый, как деревья в этом саду.