Повелитель Стихий. Том 4 (СИ), стр. 51

Но сам процесс в теории обратим. В теории, потому что об этом я так же исключительно лишь читал. Перекос можно выправить противовесом: уравновесить одну стихию другой, столь же сильной.

Чем уравновесить смерть? Правильно. Жизнью.

Пространственное кольцо отозвалось, и мне в руки лёг вытянутый сосуд. Сквозь стенки тянуло ровным теплом, янтарные узоры светились без дрожи. Цветок через эти стенки было не разглядеть, но я и так помнил его — венценосный подснежник из сада над облаками.

Если что-то в этом мире и способно помочь Ларике, то только он.

Глава 22

Подснежник грел ладони даже сквозь стенки сосуда. Янтарные узоры светились ровно, без единой вспышки, и убирать сосуд обратно в кольцо я не спешил.

За стеной посапывал Ралис. Город спал, до рассвета оставалось часа четыре, и торопить меня с решением было некому.

Одно дело отдать ничего не стоящий флакон воды жизни. И совсем другое дело потратить венценосный подснежник. Вершина развития первоцветов, вещь из легенд, за которую любой дом этого мира вывернул бы казну наизнанку. Добавим сюда оборудование с реагентами и кучу кристаллов, которая уйдёт на работу. Сумма выходит солидная. И всё это я потрачу ради девчонки, с которой знаком… Хах, от силы десять минут.

Разумный человек на этом месте закрутил бы крышку контейнера покрепче и лёг спать. У меня же имелись соображения посерьёзнее жалости к необычно умирающей эларийке.

Что я с этого получу?

Первый плюс долго искать не пришлось. Если Ларика переживёт кризис, смерть из её тела никуда не денется, зато перестанет её пожирать. А теперь вспомним: девчонка достигла седьмой грани сродства в десять лет. Какую грань она возьмёт, если доживёт хотя бы до тридцати? Доберётся до девятой, как тот мастер, чьё кольцо превратило меня в элария? А может, поднимется и выше, туда, где грани уже никто не размечает?

У меня появится невероятно сильная союзница, единённая со смертью, которая помнит, кто вытащил её с того света, когда все лекари уже опустили руки. Для чужака без дома и прошлого такая поддержка стоит очень дорого.

Второй плюс связан с её дедом. Ларика внучка Сирхэна, того самого старика, который как я понимаю единолично решает, пускать ли чужака к источнику. И пока что его ответ — категоричное нет, однако кто знает, поменяется ли он после чудесного исцеления.

Правда, родство само по себе ещё ничего не значит. Отношения в семье бывают крайне разными — одни родственники души друг в друге не чают, другие годами не здороваются через забор. Насколько близки эти двое?

Телефон послушно засветился в темноте.

Старые новости, найденные ещё вечером, дальше общих слов ничего не раскрывали, но подробности нашлись на древних полузаброшенных форумах. Копался я долго, пробираясь сквозь чужие склоки и обсуждения десятилетней давности, где половина написанного оказывалась пустым трёпом. Глаза слипались, Ралис за стеной успел дважды перевернуться на другой бок, но к серому рассвету картина всё же сложилась.

Все же Сирхэн внучку обожал. В старых заметках, которые касались всевозможных публичных мероприятий, девочка всегда сидела рядом с дедом, и суровый старший мастер, по словам очевидцев, при этом становился другим челове… Эларием. Когда пришла болезнь, он совсем не считал расходы. Лекарей везли со всех концов Нижних земель, лучшие из них жили в доме Кхарт месяцами. Каждый уезжал ни с чем, а старик платил, не торгуясь, и тут же искал следующего.

А потом дом Кхарт купил Сердце рощи. Это был редчайший артефакт стихии жизни, из тех, что в продаже не появляются, а обычно хранятся в коллекциях у самой богатой верхушки. Точная сумма сделки не раскрывается, но судя по обрывкам информации, отдали за него какую-то космическую сумму.

Но и оно не помогло.

После покупки Сердца рощи старшего мастера почти перестали обсуждать. И причина этому имелась — он так же, как и внучка, перестал появляться на публичных мероприятиях. Прошедший смотр тому примером.

Вспомнилась пожилая эларийка, заглянувшая к нему под конец нашего разговора, и его короткое «я сам к ней зайду». Похоже, к ней.

Что ж, с близостью я разобрался, насколько это было вообще возможно. Конечно, сто процентов гарантировать неизмеримую любовь к внучке я не мог, но какая то не самая слабая связь точно есть.

Передумает ли старик насчёт источника? Он вполне может остаться при своём решении. Перевесит ли благодарность его жесткое «нет»? Этого я не знаю. Но шанс появится. А это уже больше, чем у меня есть сейчас.

Я ещё раз взвесил сосуд в ладонях.

Жизнь, конечно, стихия ценная. Вот только в Эйлантаре остался целый сад первоцветов, и Тэлмир разрешил забирать хоть все — они там больше никому не нужны. Даже смешно такое говорить, но от одного венценосного цветка я не обеднею.

Решено.

Оставался последний вопрос, и он же главный — А сработает ли вообще?

Ларика должна была пробудить стихию жизни, с учетом того, что вся накопленная в ее теле смерть будет категорически против этого. Как создать необходимый экстракт я примерно представлял, но гарантировать, что даже венценосный подснежник сможет пересилить редкую аномалию я не мог. Вполне вероятно, что отторгающая реакция стихии смерти будет настолько сильной, что девушка может и не пережить попытку лечения.

Но лучшего варианта у меня не было.

Утром, проводив Ралиса на лекции, я отправился на рынок.

Экстрактов в этом мире я ещё не варил, хотя необходимые навыки у меня имелись. Просто эта сфера была не тем, что я особо любил, и в среднем купить экстракт или достать через Толстяка было значительно проще. Но это не означало, что я не мог этим заниматься.

Подготовка разведчиков в Легионе была всесторонней, а также не стоит забывать про пласты новых знаний, которые откладывались в голове после каждой экспирации. Подснежники, правда, как ресурс были почти что в новинку, но с их аналогами я работал.

Список покупок вышел внушительным — перегонный аппарат, набор реторт, глифировые колбы, которые держат стихийную силу, фильтры и гора реагентов. Мне как чужаку всё это продавали втридорога, причём не стесняясь.

Кисет с рудного торга за день отощал чуть ли не вдвое. Внутренняя жаба выла в голос, и я её понимал. Но шанс получить доступ к источнику стоил всех этих трат.

Задняя комната Ралиса сразу превратилась в лабораторию. Стол я соорудил из досок и пары козел, реторты выстроились на нём рядком, а тюфяк переехал в угол и провёл следующие двое суток почти без дела.

Спал я, наверное, в сумме за это время часа четыре, урывками, даже не раздеваясь — перегонку такого сырья без присмотра не оставляют. Виски гудели от бесконечного напряжения, глаза резало, а под конец я даже начал разговаривать с ретортами вслух. Благо окончательно свихнуться мне было не суждено — работа подошла к концу.

К исходу второй ночи на столе стоял небольшой флакон из стекла с напылением глифира. Внутри медленно переливалась густая жидкость медового цвета и светилась тёплым светом, как окно жилого дома посреди морозной ночи. И главное — концентрация стихии жизни была настолько высокой, что глифир почти не помогал, и эманации стихии распространялись по всей комнате.

Остаток дня я отсыпался, а вечером сунул флакон во внутренний карман и направился знакомой дорогой к саду.

Провожатый от дома Кхарт довёл меня до прохода между глухими стенами и привычно остался снаружи, будто упёрся в невидимую черту. Я спустился на пару ступеней, и город остался за спиной.

Внутри ничего не изменилось. Кривые мёртвые деревья сплетали ветви над тропинкой, между ними виднелась луна, а тишина стояла такая, что собственные шаги казались грохотом. Пока я шёл по тропинке, нить воли прощупала сад: вокруг было пусто, и только в глубине, у скамьи, виднелось знакомое густое пятно смерти. Ларика сидела там же, сложив руки на коленях, и смотрела вверх.

Я сел на другой край скамьи. В этот раз она повернула голову сразу, немного меня удивив. В прошлый раз мне приходилось делить её внимание с луной.