Повелитель Стихий. Том 4 (СИ), стр. 47

К этому времени слабых на арене не осталось, сражались только серьёзные создания. Громадина утаптывала кого-то в самой гуще, длиннорукий разбирался сразу с двумя, и его конечности мелькали словно мельница у самого снега.

Сэлвин спохватился последним.

Его поджарый как раз доламывал кого-то в центре, и хозяин не смотрел в нашу сторону. А когда шум у нашего борта всё-таки заставил его обернуться, картина сложилась сама — ходок Лейсы барахтался в снегу, а рядом с виновником этой ситуации гордо раздувался Ралис.

Синева на скулах Сэлвина начала темнеть. Он крикнул что-то через арену, но слов я не разобрал, да и не пытался. Поджарый бросил недобитого и помчался к нам длинными стелющимися скачками.

Вот теперь на этот край арены смотрели чуть ли не все. Ралис сжал кулаки. Напомнить ему про лицо попроще я не успел: поджарый уже был здесь.

На плите к этому моменту горело больше половины строк. На ногах оставалось около пятнадцати бойцов. Детский сад кончился: каждый из оставшихся стоил всей давешней шестёрки разом.

Первый размен ходок Ралиса проиграл всухую. Поджарый обошёл встречный кулак, чиркнул когтями, и пластина с предплечья отлетела в снег вместе с лоскутом кожи. Он двигался заметно быстрее худого, а когти у него работали не хуже ножей. Продолжать атаку противник не стал, отскочил и пошёл по кругу, примериваясь.

Ладно, в честной драке нам ловить нечего.

Я перестал гоняться за чужой скоростью и начал размениваться: раз увернуться не выходит, пусть бьёт туда, где не жалко. Подставлял пластины, выкручивал корпус так, что хрустело по всему телу. Кости внутри ломались одна за другой, и тело не падало уже исключительно за счет поддержки волей.

Ралис рядом встречал каждый хруст судорожным вдохом.

Сэлвин вёл своего ходока зло и напоказ. Каждый удачный удар он сопровождал взмахом руки, как дирижёр, и зрители отзывались послушным гулом. Он работал на публику даже сейчас. И доигрался: один его заход вышел слишком глубоким, и кулак моей марионетки, дополнительно разогнанный волей, с разворота смёл поджарого в сторону. Подняться-то тот поднялся, но левое плечо у него теперь висело ниже правого. Хозяин стал размахивать руками заметно сдержаннее, а зрители орали не переставая — где-то в этом шуме уже выкрикивали новые ставки.

Сложность, правда, росла. Легкая головная боль постепенно заменялась ударами молоточков, а во рту появился слабый привкус железа. До предела, конечно, оставалось еще ой как далеко, но и приятного продолжать было мало.

Пока я думал, наш боец получил первую серьезную травму. На очередном заходе когти противника снесли ходоку левую руку по локоть — такое волей уже не удержишь. Да и переломов становилось все больше и больше, что прямо влияло на боеспособность.

Со стороны это выглядело, наверное, как чистое чудо: изодранный и хромающий ходок без руки умудрялся стоять на ногах. Кто-то в рядах уже кричал, что создание Ралиса так просто не свалить, кто-то спорил в голос. Сэлвину эти крики, судя по лицу, нравились всё меньше.

Он решил заканчивать красиво. Хозяин повёл рукой, привлекая внимание рядов, и поджарый отбежал, присел на вывернутых коленях и прыгнул. С растопыренными когтями он летел сверху на неподвижную мишень. Арена дружно втянула воздух, предвкушая эффектную точку.

Которую поставил я.

В последний момент дернул тело в сторону, и уцелевшая рука поймала летящую тушу за лодыжку. Дальше работала чужая скорость: нить довернула тело, дуга продолжилась, и поджарый со всего маху ушёл за борт арены, снеся верхнее бревно. Публика в том секторе держалась подальше ещё после полёта худого, так что приземлился он без жертв.

Арена на секунду замерла, а потом взорвалась криками. Ещё четверть часа назад здесь смеялись над трусом у борта. Теперь, если я не ошибаюсь, Ралис стал чуть ли не народным героем.

Думаю, можно заканчивать. От ходока остались лишь обломки на нитях — двигаться этому телу было уже совершенно нечем, и я просто держал его на месте, пока табло вспыхивала строка за строкой. Свалка в центре доедала сама себя. На ногах оставалось около десяти бойцов. Потом их стало, девять, восемь и, наконец, семь.

Я не рыпался — уже смирно стоял и ждал, пока что и нашему ходоку придет черед.

Гора мёртвого мяса всё это время возилась в центре, неспешно утаптывая соседей, и к краю не совалась. А тут вдруг оказалась в трёх шагах от нашего ходока… и прыгнула.

Эта туша умеет прыгать⁈ Вот чего не ожидал, чего не ожидал.

Как и планировал, выжимать еще что-то из мертвого ходока, если вообще можно так сказать, я больше не собирался, и отпустил нити.

Громадина в этом момент рухнула сверху всем весом. Кости хрустнули так, что звук дошёл, наверное, до последних рядов, а когда туша поднялась, из утоптанного снега торчали лишь пластины и остатки каркаса. Ходок Ралиса кончился.

Покосился на паренька, ожидая расстройства. Но он смотрел на таблицу результатов, беззвучно шевеля губами, и, кажется, боялся моргнуть. Там только что зажглась его строка.

Дальше всё кончилось быстро. Громадина без спешки затоптала оставшихся, вспыхнула последняя строка, и смотр завершился. Её хозяин принимал поздравления так буднично, словно иного и не ждал.

Я нашёл глазами итог. Ралис занял седьмое место и выбил восемь противников.

Пробежал столбец ещё раз, сверху вниз. По числу выбитых мы были на третьем месте — выше нас стояли только громадина и длиннорукий. Наш результат был неплох для ходока, который вчера передвигался боком. Но главное, что большую часть этих побед, принесли мои ночные посиделки у ванны, а не воля — меньше вопросов возникнет у зрителей.

Ближние ряды зааплодировали. Сначала хлопали неуверенно, вразнобой, потом в полную силу. На Ралиса оборачивались; какой-то грузный эларий протолкался из первого ряда и хлопнул его по плечу, едва не свалив с ног. Ещё утром, по дороге сюда, этому пацану не отвечали на приветствия. Теперь его окликали по имени.

На помосте седой наклонился к сухощавому и что-то произнёс, не отрывая глаз от плиты.

— Я седьмой… — Ралис вцепился в край борта. — Мастер, я седьмой…

— Поздравляю.

— Еще и восемь выбитых… — пацан никак не мог оторваться от экрана. — Это очень много!

— Дыши давай, а то до награждения не доживёшь.

Ралис послушно вдохнул, выдохнул и снова уставился на плиту. Похоже, седьмая строка сверху нравилась ему больше всего, что он видел в жизни.

Про себя я думал другое. Источник смерти нам не светит, но вот кристаллов, компонентов и прочих ценностей, надеюсь, набежало прилично.

— Я, наверное, пойду ближе к центру, награждение же будет… — Ралис тараторил, пока мы пробирались сквозь толпу. На него продолжали оглядываться, и от каждого взгляда он становился на палец выше.

— Половину не забудь отдать.

— Да помню я! Мастер, я же теперь в десятке… — пацан запнулся, не нашёл слов для своего нового положения и просто просиял.

Мы уже почти добрались до ложи, где восседало большинство так называемых мастеров смерти, как по сопряжению пробежала знакомая дрожь, тут же погашенная четвертой нитью воли. Высшие приближались.

Их было несколько. И шли они не мимо. А ровно к нам.

Навстречу, сквозь толпу к нам направлялись трое элариев с помоста. Перед ними расступались сами, без единого слова. Я узнал седого с жезлом и сухощавого в тёмном плаще, чьи лекции раздавали как награду. Третьим шёл кряжистый, которого я на помосте даже не разглядывал. За спинами у нас пополз шёпот.

— К нам идут мастера смерти… — благоговения в голосе Ралиса было больше, чем воздуха.

Как я понял, это звание относилось сугубо к этому городу. Так здесь называли способных единенных со смертью, преуспевших в ремесле.

Ралис вытянулся в струнку и одёрнул плащ. Понятно, он решил, что идут к нему. Вот только его восторга я не разделял — почему тогда эти же эларии пропустили первых шестерых финалистов?

Очевидно, что важных шишек заинтересовал совсем не глупый юнец.