Повелитель Стихий. Том 4 (СИ), стр. 3

Пелена Врат осталась позади с гулом, под подошвами легли чёрные плиты, над головой висело беззвёздное небо, а в нос ударило калёным металлом с застарелой гарью. Дом. Носитель у меня в этот раз был крепкий, молодой, с сопряжением, в котором за два месяца успел подняться неплохой росток огня.

— Архонт Кастелло?

Новое звание, полученное уже довольно давно, привычно скользнуло по ушам.

Чужая воля тронула мою и отпустила. Проверка, что я это я. У Врат всегда дежурил кто-то из своих, из разведки, потому что кроме них никто не справился бы.

— Так точно.

— Двадцать вторая экспирация, — сказал он в планшет. — Маяк поставлен на пятьдесят третий день. Поздравляю.

— Служу Легиону.

Слова вышли раньше мысли.

Двадцать вторая. Пятьдесят третий день. Уже год с лишним прошло с того момента, после девятнадцатой, где я вышел из камеры закалки с четырьмя нитями, и с тех пор Легион прокрутил меня через башню ещё трижды. Каждый раз быстрее прежней, каждый раз чужое лицо в отражении и новое сопряжение, которое надо было раскачивать с нуля.

До казарм разведки я шёл через край плаца, и по дороге меня узнали трижды.

Первым был часовой боевого корпуса у дальнего пилона, мальчишка в чёрном доспехе, который висел на нём мешком. На моё лицо он глянул мимоходом: новое, смотреть незачем. А вот на метке ходок, нашитой у разведчиков на воротнике, задержался. Посчитал. Вытянулся так, что в спине хрустнуло.

— Архонт Кастелло! Вы вернулись⁈ Уже… Двадцать… двадцать одна?

— Двадцать две, — с легкой улыбкой поправил я. — Ты на пальцах считал?

— Никак нет! — щёки у парня пошли пятнами. — Просто у нас в корпусе говорят, что больше двадцати не бывает. Поэтому и не верил. Думал, слухи про вас брешут, и после двадцатой уже точно никто не возвращается.

— Как видишь, возвращаются. Стой ровно, у тебя доспех съехал.

Парниша схватился за ремень, а я пошёл дальше, навстречу следующим удивленным лицам.

Вторым был повар в столовой. Я подставил миску на поднос, готовясь получить свою обычную порцию.

Повар зачерпнул поварешку, положил какой-то каши с мясом. Помедлил. Положил вторую, с горкой, и ушёл к котлам, не оборачиваясь, будто ничего такого не сделал. Очередь за мной промолчала, хотя только что произошло крайне редкое событие. В легионе за таким следили строго, и старались не допускать особого отношения даже к высшим чинам. По крайней мере прилюдно.

Третьими же были мальчишки учебки у Обелиска.

Обелиск стоял на своём месте, на краю плаца, серый камень до самого неба, по которому сверху вниз, мелко, как заводское клеймо, шли имена. Миллионы имён, за все годы, за все корпуса.

Это место вызывало у меня не самые приятные впечатления, поэтому к нему за все двадцать две ходки я подходил, может, раза три. И всякий раз не ради имён.

Обелиск был удобным ориентиром, к нему сходились дорожки от учебки, столовой и казарм.

Сегодня у подножия работали резчики.

Двое, в серых робах, на лесах в человеческий рост, с инструментом, который тонко визжал по камню. Рядом на треноге стоял лист со списком, и мальчишки из учебки, набор месяца три от роду, столпились у листа и читали имена вполголоса, оглядываясь.

Увидели меня, и все разговоры резко кончилось. Расступились. Ну хоть не разбежались — остались стоять, только глаза у всех сделались круглые, а один из них зачем-то снял шапку.

— Шапку надень. Не на похоронах.

Хотя вообще-то можно было сказать, что на похоронах. Резчики получили новый список тех, кто считался погибшим во время экспирации. И совсем скоро к новым именам придут люди, чтобы проститься с безвозвратно ушедшими.

Мельком просмотрел список сверху вниз просто потому, что стоял рядом.

Одиннадцать имен. Седьмое из которых было знакомо. Фальк.

По инерции дочитал список до конца, до одиннадцатой, и вернулся глазами на седьмую строчку. Буквы не изменились. Шесть месяцев у него вышли ещё зимой, и это я прекрасно знал — возвращаясь с каждой ходки ждал и верил, что снова его увижу. Однако этого не происходило.

Теперь в этих бессмысленных надеждах можно было поставить точку — от Фалька ни осталась ничего, кроме короткой надписи на холодном гигантском камне.

Задрал голову и пробежался взглядом по буквам. На высоте двух человеческих ростов, где кончалась свежая резьба и начиналась старая, потемневшая, шли имена прошлых десятилетий.

Я знал, что искать, и нашёл быстро: два имени в одной строке, на расстоянии трёх ладоней друг от друга.

Оррин. Маррок. Те двое, что перешагнули четвёртую до меня. О них в учебке говорили шёпотом, как о святых, и оба стояли здесь, на камне.

До четвёртой доходят единицы. Двое дошли, и оба внезапно не вернулись с экспирации, в один момент, друг за другом. Если не ошибусь, десятая или одиннадцатая ходка.

Теперь Фальк, девять экспираций, лучший из тех, кого я знал. Вот и всё, что у меня было. Негусто.

Мальчишки за спиной молчали. Резчик визжал по камню.

Значит, надо узнать больше.

Про архив отчётов в разведке знали все, правда туда никто не ходил. Бумаги о ходках интересовали разве что Карла, а вот Карла интересовать не хотелось никому.

Здание стояло у самого края плаца, приземистое, без окон, серый бетон, тяжёлая дверь. Внутри пахло старой пылью, а стеллажи уходили вглубь значительно дальше, чем достала бы нить воли.

Архивариус сидел за столом у входа, сухой старик в форме без звёзд, с ключами на цепочке, и кашлял в кулак.

— Разведка? — спросил он, не поднимая головы.

— Архонт Кастелло.

Тут он голову поднял. Покашлял и вернулся к своей бумаге.

— Легенда почтила подобное место своим вниманием? Удивительно. Распишись в журнале. Отчёты по ходкам по годам, слева. Описи экспираций справа. Выносить нельзя, курить нельзя. На столах не спать. Свет гасишь сам.

— А это что? — я кивнул на стеллаж у дальней стены, где стояли папки потоньше остальных.

— Отчеты о последних экспирациях. Тех, после которых разведчики не возвращались.

Отлично — это мне точно пригодится.

Сел за ближний стол и начал с того, что знал: с Фалька. Его отчёты стояли в одном ряду, девять штук, по одному на ходку, и всё в них было прекрасно. Проблем не возникало, маяки устанавливались быстро, экспирации настолько гладкие, насколько это вообще возможно.

Затем взял отчет о последней экспирации с примеченной полки, вот только ничего интересного там не было.

Одна страница: дата ухода в башню, дата истечения срока, подпись. Подпись я разглядывать не стал. Кто-то из офицеров, мало ли их.

Первый день никаких результатов не принес, но я не намеревался останавливаться.

На третий день я знал уже человек тридцать, живых и выбывших, и картина начала складываться в нечто отвратительно понятное.

Разведчиков можно было разделить на две группы.

К первой относилось абсолютное большинство — экспирации долгие, по пять месяцев из шести, огромное количество проблем и ситуаций на волоске, а так же чуть ли не через раз в отчётах через раз стояло «воли едва хватило, чтобы найти обитаемый сектор». Такие тянули две ходки, три, иногда даже четыре или пять, но каждый раз хуже прежнего. И последняя экспирация здесь была абсолютно закономерным событием — всё предшествующее вело к этому.

А вот вторая группа была маленькой. Ходки быстрые. Прогресс тоже быстрый. Ни единого срыва за всю службу, и экспирации редко когда вызывали вопросы. И затем, у всех как на подбор, резкий обрыв.

Отличные отчёты подряд, и затем сразу же финальный, чистый документ на одну страницу.

Здесь были Оррин, Маррок. Ещё четверо, чьи фамилии я не знал, за последние годы. И конечно же, Фальк.

Я откинулся на спинку и посмотрел в потолок. Пыль и бетон.

Хорошо. Допустим, их убирают. Допустим, Фальк тогда на ярусе не перебрал из фляги, а сказал ровно то, что видел, и тех, кто может дорасти до чего-то серьёзного, Легион не выпускает из башни назад. Допустим.