Повелитель Стихий. Том 4 (СИ), стр. 10

Впереди перед нами зияла яма, продолжение кратера.

Колодец метров триста в поперечнике, с отвесными стенками, уходил вниз так глубоко, что дно не угадывалось даже в намёке. Впрочем, его всё равно скрывала Буря, заполнявшая колодец от кромки до самой глубины.

Сине-фиолетовое марево стояло в камне, налитое, как в кружку. Оно шевелилось и дышало; фиолетовые росчерки простреливали его, угасая где-то в глубине. Ночью Буря светилась ярче. Отсветы медленно ходили по стенам кратера, а звёзды над головой то проступали, то тонули в синем и лиловом свете.

Я стоял и смотрел на необычное зрелище.

Буря с поверхности стекалась в яму. Как я понимаю, на радость всему городу.

— Вот, — Нейрас стоял рядом, наблюдая за моим лицом с откровенным удовольствием. — Сюда едут ради этого.

— Ради Бури? — я кивнул вниз.

— Ради того, что под ней, — поправил старик. — В таких местах рождается руда Бури. Разные горные породы лежат в камне совсем рядом с маревом и понемногу впитывают эманации. Впитав их, обретают силу стихии. Там же добывают ещё и редкие травы, про них я думаю ты точно слышал. Но травы — мелочь. Главная ценность — руда.

У дальней кромки колодца копошились мелкие с такой высоты фигурки.

Я кивнул.

— То-то же, — Нейрас был доволен, будто лично выкопал эту яму. — Если насмотрелся, то пойдем. Ночь уже.

Обратную дорогу я потратил с толком, шагая на полшага позади старика и изображая лицом усталое безразличие. Сам же слушал. Город ночью не затыкался: у складов перекликались, на верхних ярусах двое переругивались длинно, со вкусом. В переулке кто-то колотил в запертую дверь и повторял одно слово, пока изнутри не отперли; судя по результату, его стоило прибрать. К дому Нейраса в голове лежали десятка три звукосочетаний с примерными значениями, а ещё добрая сотня ждала своего часа.

Спал я на полу, подстелив куртку, и на удивление отлично выспался.

Проснулся сам, рано: переулок за дверью молчал, а сверху, с лежанки, доносилось мерное дыхание старика с присвистом. Будить его я не стал. После вчерашнего пусть отлёживается, рёбра сами себя не срастят.

Размявшись в тесном простенке, я убедился: суставы обновленного тела слушались уже прилично, длина рук больше не путала. Потом без церемоний доел вчерашнее, остаток корней с мясом. Рыбу оставил старику, последняя приличная всё-таки.

Внезапно в дверь ударили. Кулаком, три раза, и снаружи заорали.

Голос был длинный, скрежещущий. Из всего потока я выцепил два опорных слова: «Нейрас» и то самое, которое накануне повторяли под запертой дверью. «Открывай», надо полагать. Остальное шло сплошной руганью, а ругань узнаётся на любом языке по одной интонации.

Наверху было тихо. Спит. Крепко — оно и не удивительно после вчерашнего.

Дойдя до двери, я открыл засов.

На пороге стояли трое сытых элариев в белом, у старшего на поясе висела костяная бирка с резьбой. Жителей этого края пещер они не напоминали. Заготовленный ор застрял у старшего в глотке на полуслове, и секунды три все трое молча меня разглядывали. Можно подумать, вместо двери им открылся ледник.

Потом старший что-то бросил резко, свысока. В середине фразы мелькнуло знакомое слово с проспекта, которым торговец проводил двоих с бляхами. Что-то около «страж» или «защитник».

Ах вот оно что. Меня приняли за охрану, которую нищий Нейрас непонятно с чего завёл.

Отвечать было нечем. Их языка я не знал, а людскую речь при чужих светить не стоило. Зато имелся способ, отлично работавший без единого слова.

Я потянул из озера каплю холода.

Самую малую, атаковать не собирался. Воздух в дверном проёме разом остыл; по косяку пополз иней, а белки моих глаз вспыхнули голубым, без единого мигания. Это я знал и без зеркальца.

Синева сходила с лиц гостей пятнами, расползаясь на глазах. У младшего кожа выцвела почти до оттенка снятого молока. Старший что-то залепетал, растеряв прежнее высокомерие, затем сбился и начал заново уже куда тише.

Не договорив, все трое попятились до самого угла, а за ним их шаги сорвались в спешный бег.

Усмехнувшись, я закрыл дверь.

Удобно всё-таки быть Высшим: разговор кончается, даже не начавшись.

Одно дело когда речь идет об разбитом и обнищавшем Нейрасе, который из себя ничего не представляет. Редкое явление. И совсем другое — молодой и неизвестный Высший, за которым в подавляющем большинстве случаев стоит сила целого дома.

Сзади скрипнул лаз. Держась за стену, Нейрас спустился и остановился посреди комнаты. Сперва посмотрел на иней на косяке, потом перевёл взгляд на меня.

— Благодарю, — выговорил старик с привычной медлительностью. — Только вмешался ты напрасно. Мог пройти мимо.

— Смотрю, проблем у тебя куда больше, чем один умерший дом.

— Брось, — опустившись на табурет, Нейрас потёр колено. — Тут проще всё. Я, считай, в рабочем рабстве у дома Клос. Когда от своих бежал, Клос меня укрыл, не выдал. За такое много платят. Я и плачу. Безропотно, — он поднял на меня спокойные глаза. — Ошибки молодости. Некоторые до самой смерти расплачиваются. И я в их числе.

Ошибки прошлого обходились дорого: судя по утренним гостям, Клос выставлял счёт с хорошими процентами. За дешёвой рабочей силой приходят именно так, намереваясь и дальше возить на ней воду цистернами.

Вернулся к столу.

Думаю, стоит узнать про ситуацию побольше и помочь старикану. Заодно шажок за шажком буду интегрироваться в местное общество.

Но перед этим оставался последний шаг. Язык.

Его следовало выучить, и как можно быстрее.

Глава 5

Всего неделя мне понадобилась чтобы город перестал шелестеть.

В первое утро эларийская речь стояла в ушах непроходимой стеной, и на всю эту стену у меня имелось три десятка зацепок, добытых по дороге. Теперь преграда рассыпалась на отдельные слова, которые обросли смыслом. Я разбирал почти любой разговор на улице, спотыкаясь лишь на редких выражениях.

Голова, годами приученная Волей держать чужие пласты знаний, глотала по сотне другой слов в день и не давилась.

Конечно, случались и ошибки, и периодически оказывалось, что значение, которое я присваивал слову, было ошибочным. Но чем дольше я слонялся по городу, впитывая информацию изо всех щелей, тем меньше становилось таких моментов.

На город я за эти дни насмотрелся досыта. Выучил, где начинаются ярусы побогаче и где кончается свет, по каким проходам поднимают горную породу, в какие часы меняются дозоры. В стороне остался только рудный торг, куда стража на входе не пропускала чужаков без дела.

Старик жил по расписанию, которое я выучил раньше языка. Уходил еще засветло, а возвращался под ночь с серым от усталости лицом. Вытряхнув у ледника в щербатую миску горсть пыли, Нейрас садился за холодный ужин.

Рёбра его уже отпустили: при наклоне Нейрас больше не замирал на полпути, зато хромота на левую ногу осталась прежней.

— Куда ты ходишь каждый день? — начал разговор я, когда мы сели.

Нейрас прожевал кусок, запил талой водой из кувшина и задумался. С ответом старик не спешил, хотя увиливать, похоже, не собирался.

— Работать хожу. Долг мой. Забыл?

— Помню, — кивнул я. — Что за работа-то? А то на тебе лица изо дня в день нет.

— Оценщик я, — обронил старик, отрезая рыбу. — В последнее время, правда, специализируюсь только на рудах бури. Поэтому и рассказывать нечего.

Неожиданно. Судя по тому, насколько хорошо охраняется квартал с рудами, положение старика должно быть в разы выше, чем я видел своими глазами. Правда не очень понятно, в чем именно заключалась оценка. Одно дело разбирать артефакты, смотреть на травы, которые видоизменились до неузнаваемости, и совсем другое — руды. Да и что конкретно они вообще из себя представляют?

— И в чем заключается работа?

— Да всё просто, говорю же, ничего интересного, — Нейрас подцепил ломтик ножом. — Прихожу на торг, в компании с провожатым от дома Клос. Иду по прилавкам, осматриваю руды. Тыкаю пальцем в те, что брать стоит. И наоборот отговариваю от глупых трат. Мой провожатый покупает. На этом всё.