Вперед в прошлое 17 (СИ), стр. 46

— Три часа у вас есть, — сказал я студентам.

А мы, похоже, задолбаемся в край. Отдохнули, расслабились! Надо как-то облегчить себе жизнь. Мой взгляд остановился на «буханке», стоящей от нас метрах в ста.

Хороший автомобиль, вместительный, полноприводный. Жаль, нет с собой жидкой валюты — бабушкиного самогона, проще было бы договориться с водителем о транспортировке неподъемных палаток, алкоголя в вылазках на природу всегда недостаточно. Придется опять платить. Чую, лагерь мне выкатится тысяч в сто. Но что не сделаешь для блага дела! Я сказал своим:

— Дальше действуем по плану, но без меня. Я придумал, как облегчить нам жизнь.

Илья проследил направление моего взгляда, понял, что я задумал.

— Думаешь, они вот так просто согласятся нам помочь?

— Просто не согласятся, а за небольшие деньги — вполне.

Отряхнув прилипший песок с шорт, я потрусил к палаткам, стоящим прямо на берегу возле машины.

Их было две брезентовые и одна импортная, современная, с тамбуром. Пузатый мужчина, цветом напоминающий копченого бычка, сидел на складном стульчике лицом к солнцу, то есть спиной к морю. Потому заметил он меня сразу же, подался навстречу.

— Доброе утро! — поздоровался я и изложил суть проблемы — что мы дети, а палатки тяжелые, их много, помогите, пожалуйста, вот пятьсот рублей за ходку туда-сюда, но желательно две.

Дядька слушал, кивал. Встал и молча зашагал к машине.

— Давай, пацан, садись, поехали.

Из палатки вылезла полная женщина.

— Я сейчас, — сказал мужчина. — Детям помочь надо.

Спрашивать она ничего не стала, спряталась, а дядька надел шорты, уселся за руль, кивнул на сиденье рядом, и мы поехали догонять Димонов.

— Ваши? — спросил водитель.

— Наши.

Я высунулся в окно и помахал им.

— Спасение! — заорал Памфилов и ломанулся следом, размахивая руками, за ним, подпрыгивая от радости, бежали Димоны.

Леонид Эдуардович глазам своим не поверил. Улыбнулся от уха до уха. Водитель присвистнул, глядя на гору вещей.

— Спортсмены? Как не помочь. Я сам борьбой занимался. — Он указал на деформированное ухо.

Мы пригласили его смотреть наши бои, потом погрузили палатки и уехали.

Наш спаситель расщедрился на четыре ходки. Деньги он брать отказался, и я мысленно пообещал купить ему магарач; если он сам не пьет, так вон их там сколько. Раз село большое, и магазин тут тоже должен быть большой.

Жаль, что дрэк не увидит, как мы изгалялись, все это доставляя на место, потому что поначалу сложно представить, как это трудно. Можно было бы, конечно, дождаться москвичей, чтобы они поработали муравьями, но печься на жаре и ждать еще мучительнее, чем нагружаться.

Последнюю ходку мы сделали в полдень, потом принесли бидоны и мелочевку и расположились в тени приземистых маслин.

— Знаете, как на самом деле называются маслины? — спросил я, глядя на отдыхающих друзей.

Леонид Эдуардович улыбнулся, предвидя реакцию подростков, которым и повода не нужно, чтобы посмеяться. Ребята не знали, потому молчали.

— Лох серебристый, — сказал я, и грянул смех.

— А-ха-ха! — хохотал Денчик. — Мановар, я знаю, кто ты! Лох серебристый.

Подождав, пока мы отсмеемся, Каретников уточнил:

— Серебристый — в Америке, у нас лох узколистный.

И пошли производные: лох узколицый — Денчик, лох узкоглазый — место вакантное. Дав нам натешиться, Каретников распорядился:

— Ну что, народ, давайте в воду, а потом попытаемся установить одну палатку.

Перед заплывом я окинул взглядом поляну. Все палатки должны влезть, целый городок получится. В центре поляны кусты были высокими, метра по три, к периферии уменьшались, но даже полутораметровые заросли давали тень рано утром и позволяли подольше поспать, если грамотно расположить палатку.

Наконец Каретников дал добро, мы разделись и побежали к морю босиком, но быстро вернулись, потому что раскаленный песок обжигал, и в нем были колючки.

Пляж тут специфический, очень мелкий, вода быстро нагревалась и не охлаждала. Чтобы добраться до глубины и нырнуть, надо было пройти метров сто, потому наши легли в воду возле берега и поползли на глубину. Я сделал так же, капельку охладился, а дальше шел, прислушиваясь к ощущениям и поглядывая по сторонам.

Пустынная песчаная коса тянулась на многие километры на север, кое-где попадались пятна палаток и редких купальщиков — мечта мизантропа, а не пляж. Тихо плескалось море, горячий ветер касался кожи нежнейшим бархатом. Море не волновалось даже — будто бы вздыхало, упираясь в белесое небо.

Было так пронзительно-хорошо, что в груди сжалось сердце. Захотелось поставить время на паузу и насладиться мгновением. Все-таки ощущения от этого пляжа совершенно другие, не как в Николаевке, и вода другого цвета — словно и море другое.

Я все шел и шел, наконец тоже лег и пополз к цели — на глубину, в прохладную воду. Песок щекотал ладони, изредка попадались гребешки и круглые выпуклые ракушки, прячущиеся меж лент водорослей, похожих на те, что часто встречаются в аквариумах.

Вот оно, счастье! Только есть одно «но»: если ты — организатор, то отдохнуть вряд ли получится, потому что у тебя другие задачи. Так что, Пашка, лови момент! Скоро будет не до отдыха.

Наконец я нырнул на дно, зачерпнул немного прохлады и нырял снова и снова, открыв глаза под водой и наблюдая блики на дне, расплывчатые силуэты резвой кефали, что мчалась мимо. Наплескавшись, я лег на спину, раскинул руки и слушал крики резвящихся друзей и чириканье стрижей. Резвиться не хотелось совсем, хотелось раствориться в безвременье.

Плескались мы около часа. Девушки вышли на берег первыми, и наконец Леонид Эдуардович насладился моментом, уплыл так далеко, что мы его из виду потеряли.

Студенты к тому моменту освободили площадку и расположились неподалеку в роще поменьше, оставив нам дымящий костер.

А потом мы начали разбивать лагерь: устанавливать опоры, к которым крепили умывальники — понятно, что это скорее бутафория, но хоть с лица смыть соль. В отдалении от лагеря, ближе к лиману, выкопали ямы и установили три туалета: вбили опоры и обтянули их пленкой. Сделали дверцы, посадили их на петли.

Димоны и Мановар пробежались по будущему лагерю, собрали мусор: ржавые консервные банки, окурки, сигаретные пачки и засохшие арбузные корки.

Восемь палаток мы растащили по рощице и положили в оптимальных местах — так, чтобы хоть какая-то тень на них падала.

Вот и настало время самого интересного: квест «разложи палатку». Мы окружили нашу, а Леонид Эдуардович ходил вокруг, прикидывая, как ее развернуть. Один край отогнет, второй край отогнет. Складывалась она не рулоном, а конвертом, раскладывалась в длину на семь метров и на четыре в ширину. Вспомнилось, что это еще небольшие палатки, есть вообще огромные, которые весят двести килограммов.

Давай, память взрослого, надо вспомнить, как установить эту дуру так, чтобы ее не унесло ветром.

Разложили палатку, отдельно вывалили стойки и колышки, и тут Каретникова перекосило, глаза его удивленно распахнулись, и не сразу ему удалось совладать с собой: стойки были короткими, деревяными, сборно-разборными, и только центральные — дюралюминиевыми, а еще веревки для растяжек лежали отдельно. Самому бы вспомнить, че-кого. Все-таки я поступил в 1996 году, и оборудование было посовременней, но такие старые палатки еще встречались, мы их больше всего ненавидели. Теперь я понял, как здорово, что они были! Если бы не мои знания, спали бы москвичи под открытым небом.

— Сперва надо привязать растяжки, — скомандовал я, понимая, что никто, кроме Леонида Эдуардовича, не догадался, что это крах. Все думали, что придут взрослые и все разрулят. Но кто? Поддубный? Дрэк? Вот уж вряд ли.

Обойдя палатку, я взял веревки, положил возле алюминиевых колец, куда их нужно крепить, сел на корточки, сложил веревку вдвое, петлю продел в кольцо, туда сунул два конца, затянул.

— Делаем так, все просто. Все растяжки должны быть вдеты.