Вперед в прошлое 17 (СИ), стр. 45

— Юрик! Голодный! Скорее сюда!

Купающиеся заметили призыв о помощи и погребли к берегу, а я издали спросил ее:

— Так что, тут водятся агрессивные местные?

— Вам-то что, вы спортсмены, и вас целая толпа, а нас всего пятеро.

— Всегда надо договариваться по-человечески, — сказал я и сменил тему: — А магазин тут есть?

— Есть, — кивнула она. — Обычный сельский магазин: водка, соленые кабачки, килька, плавленые сырки.

— А мороженое?

— Наверное, и мороженое, — ответила она.

Вскоре на берег вышли четверо парней — всем не больше двадцати, все угловатые и тощие. Я изложил им суть проблемы, накинул на ту десятку пять тысяч. Парни сразу прониклись ко мне симпатией, никто не рассчитывал на отдыхе заработать, и тут такое счастье привалило!

Они наперебой благодарили, радостно жали мне руку и обещали исполнить концерт на двух гитарах, вон они лежат, в палатках. Никто не сказал, что я молодец, раз не воспользовался правом сильного, но это подразумевалось.

— Не торопитесь. Толпа тут появится часа через четыре. Пожарьте шашлык, а костер лучше не заливать водой, он нам пригодится.

Забрав деньги, парни принялись неторопливо собираться, а я побежал обратно, на полпути встретив идущих ко мне Каретниковых.

— Что стряслось? — В голосе Леонида Эдуардовича читалось беспокойство.

Направляясь к стоянке, я рассказал, что наше место было занято, но я договорился с палаточниками-студентами, чтобы его освободили, уверил, что никаких угроз и насилия не было, все остались довольными друг другом.

Интересно, сколько нейронов дрэка я сохранил? Надеюсь, он проживет немного дольше, избегнув этого стресса.

Но главное — похоже, я откупился от бога неудач, все пройдет гладко, у нас будут ночные купания, и песни под гитару, и дискотека у костра! Первые признания и поцелуи. Для многих этот песчаный берег станет местом силы и самым светлым воспоминанием. Я сделаю все, чтобы так и случилось!

Глава 25

Восемь центнеров счастья

Развернувшись на разбитой дороге, автобус укатил за жителями будущего спортивного лагеря, а мы остались с кучей вещей и пустыми бидонами. Водовоз приедет одновременно с москвичами.

— Стремновато оставаться с такой кучей добра, — сказала Лихолетова, поведя плечами.

— Чего? — удивился Илья.

— Тут сто пудов есть отмороженные местные, — поделилась Раиса опасениями. — В деревнях они обычно всегда живут и кидаются на чужаков, как дикие собаки. Помню, с братом к бабушке в село поехали, пошли на дискач, так его избили за просто так.

Понимания у Гаечки она не нашла.

— А нечего по клоакам шастать. Там же рыгаловка.

— Ну что ты сразу. Двоюродная сестра сказала, что там весело.

Гаечка ненавидела деревенский дискач, который по пятницам и субботам проводили в клубе, где тренируются алтанбаевцы.

— А-ха-ха, ты на нашу посмотри: бухают, блюют, дерутся, трахаются, а потом не помнят с кем. Тьфу! Залить напалмом и сжечь!

Лихолетова обиженно засопела, но отвечать не стала.

— Да тут три инвалида живут, село-то крошечное, — сказал Памфилов. — Кого бояться-то? Колдырей?

— Ты ошибаешься, село большое, — возразил Леонид Эдуардович. — Да, улиц две, но они длинные. Насколько знаю, живет тут около двух тысяч, что довольно прилично. То есть той самой агрессивной молодежи может набраться человек двадцать.

Я обернулся инстинктивно — хотелось еще раз проехаться по селу, присмотреться, где помещаются эти две тысячи. Мне оно показалось маленьким и запущенным. Леонид Эдуардович продолжил:

— И еще нюанс. У сельских жителей часто дома хранится неузаконенное оружие: обрезы, ружья, а против ружья, как и против лома, приема нет. Так что не нарывайтесь, хоть вас и больше. Дробью можно покалечить, а то и убить.

— Где дробь, там и жакан, — сказал я. — Понял, разъяснительную беседу с москвичами проведем.

— А сейчас что делать? — спросила Гаечка, поставив между ног пухлый советский рюкзак с вещами.

Леонид Эдуардович посмотрел на дюну, на село, на вещи, задумался на минуту и выдал:

— Вещи бросать нельзя. Сидеть тут с ними, как наседка на яйцах, нерационально. Давайте разделимся. Кто-то из нас останется тут, кто-то пойдет на стоянку. Перенесем вещи, начнем разбивать лагерь, заодно и познакомимся с палатками, и, когда москвичи приедут, многое будет уже готово.

— И займем самое лучшее место под деревом! — сказал Илья.

Поскольку всем хотелось уйти в лагерь, Леонид Эдуардович разделил нас единоличным решением:

— Со мной остаются девушки. Павел, Илья, Денис, Димы, Егор, вы понемногу переносите вещи, кроме емкостей для воды. Действуйте так: пришли, сложили вещи, двое остались, остальные пошли за второй партией. Потом поменялись с теми, кто ждал.

— Поняли, — кивнул Илья. — Толково. А когда все перенесем? Точнее, все не перенесем, что-то останется, и это надо охранять почти до вечера.

— Потом мы заберем бочки. Так разумнее, они-то легкие, проще унести их в лагерь, а потом вернуть, чем торчать тут на жаре. — Он потер руки. — Когда все перенесем, искупаемся и будем разбивать палатку. Одну. Вашу. Нужно, чтобы москвичи тоже поучаствовали, а не приехали на все готовенькое.

Я посмотрел на знакомый конверт палатки, усмехнулся, память прошлой жизни оживила воспоминания, как мы их складывали-раскладывали во время полевых учений сперва сами, потом, когда выпустились, это делали комендачи.

Доставшиеся нам палатки, судя по весу, скорее всего, были семь метров в длину и четыре в ширину, внутри запросто размещалось десять кроватей, а спальных мешков и того больше. Не знаю, где дрэк раздобыл это добро. Жаль, спальников нет, и придется таскать матрасы, и то их хватит не всем, только самым юным. Остальным придется делать настил из тростника и стелить одеяла.

— Вы имели дело с армейскими палатками? — спросил я у Каретникова-старшего. — Их в одно лицо не установить и даже вдвоем не установить. Нужно человек пять как минимум.

Леонид Эдуардович постарался не выдать волнения, но я понял: если и приходилось ему устанавливать такие палатки, то очень давно. Ну ничего, моих знаний хватит на всех.

— Это сложно, — сказал я. — Установил палатку — считай, построил дом. Будет что вспомнить.

Памфилов еще не понял, что обычная туристическая палатка и армейская — две большие разницы.

— Так давайте скорее в море! — воскликнул он. — Хочется пустить пар! — И вцепился в край палатки, свернутой не рулоном, а конвертом, поднял только один конец и бросил его с возгласом «Кря».

Леонид Эдуардович усмехнулся и сказал:

— Она весит центнер. Придется попотеть.

Илья обошел конверт палатки. К ней крепился мешок с колышками и направляющими и даже чехла не было, за который нести.

— Вот тут нам и пригодится волокуша, — сказал я, решив, что незачем детям надрываться и тащить такую тяжесть в руках.

Восемь палаток — восемь ходок, волокуша-то одна.

— Дамы, понадобится ваша помощь: мелочи тоже кому-то надо будет таскать, — сказал Леонид Эдуардович, понимая, как усложнилась задача. — Здесь останусь я один.

Мимо нас прошли пожилые мужчина и женщина, зашептались. Ну еще бы, гора вещей размером с дом, большая часть которой — полосатые матрасы. Дальше командовал я:

— Расстилаем волокушу вон там, на песке, — я указал на начало грунтовки. — Несем туда палатку, это тяжело, но мучиться недолго, метров пятнадцать. Потом складываем мешковину чебуреком и транспортируем по песку в лагерь.

— Капец, бурлаки, — проворчал Памфилов.

— Ну а что делать? — прогудел Чабанов, разведя руки.

Палатку доверили самым сильным, это я, Илья и Мановар. Гаечка понесла его драгоценную гитару и свои вещи. Лихолетова — свой рюкзак и казан. Сперва несла, потом устала и потащила по песку, приговаривая:

— Надо назад так же, заодно и почистится.

Идти было метров сто, жара сделала свое дело, и мы взмокли. Еле дотащились до зарослей, где еще заседали студенты, повалились в тень, высунув языки.