Вперед в прошлое 17 (СИ), стр. 24

Она кивнула и убежала.

Я спросил у Ильи:

— Что думаешь?

Он пожал плечами.

— А она сможет что-то сделать, если мать будет категорически против ее поступления?

И правда — сможет ли мужикомама помешать ей поступить? Будет обидно, мы большую работу проделали, воспитывая Любку. Она даже жениха себе почти нашла. Любка безвольная и не сможет бороться за свое счастья.

Положа руку на сердце, я понятия не имел, что такое Любкино счастье, потому не спешил вмешиваться в их семейные дела.

За пятнадцать минут до начала тренировки прибежала Любка, глаза ее сияли, а левая щека отекла и пылала. Желткова комкала пустую замызганную сумку, как у челноков.

— Когда едем? — радостно спросила она. — Мама поругалась немного, но сказала, чтобы я уходила. Можно мне пока тут у вас пожить?

— Где твои вещи? — спросил Илья.

Она поставила пустую сумку, где на дне что-то чернело и белело.

— И все⁈ — воскликнули мы в один голос.

— Там куртка, платье, футболка и штаны. Остальное или порвалось, или маленькое, — призналась она.

«Придется объявлять гуманитарный сбор», — подумал я и сказал:

— Ничего, Люба. Что-нибудь придумаем. Главное, что ты решилась, ты большая молодец.

Любка гордо вздернула подбородок. Она была счастлива.

Глава 14

Подвиг

Придумывать, где Любе жить, не пришлось. В тот же день к нам заглянула Илона Анатольевна и чуть ли не за руку отвела Любку домой. Вечером отзвонилась и отчиталась, что все в порядке: Любкина мать уже не против учебы дочери в другом городе, но заявила, что это блажь, и палец о палец не ударит, чтобы ей помочь. Уж не знаю, какие классная привела аргументы, чтобы такую бабищу укротить, но они решили ехать в Курганнинск на автобусе в среду. Дольше тянуть нельзя.

Можно было съездить туда и одним днем, но Илона Анатольевна захотела погостить у сестры в большом доме, Любку решила оставить рядом — видимо, до тех пор, пока ее мать не перестанет бесноваться, и, чтобы подопечная пообвыклась.

Однако провожать Любу вызвались все, будто она не на неделю пропадает, а на весь учебный год.

Поскольку нормальных вещей у нее не было, гуманитарный сбор я объявил уже во вторник, и девчонки принесли старые вещи, которые они больше не носили, получились две большие сумки — от Лихолетовой, Алисы и Гаечки, Саша принесла самую большую сумку, а также Наташа разрешила отдать все, что осталось у мамы.

Любка сначала отказывалась брать, потом разрыдалась и долго сидела, закрыв лицо руками. Подозреваю, она не расстроилась, а наоборот, наша забота ее растрогала. Интересно, если бы ее с малых лет учили вести себя на людях, взаимодействовать с ровесниками, она все равно была бы такой неприспособленной и дикой? Думаю, нет.

С минуту к ней боялись подходить, чтобы не спровоцировать истерику. Но мое предположение оказалось верным. Наплакавший вдоволь, Любка молча сгребла в объятия ошалевшую Гаечку и пробормотала:

— Спасибо. Вот просто… от души.

Потом парни вышли, и началась примерка.

Когда мы вернулись, оказалось, что ей мало что подошло. В Наташины вещи она не влезла, как и в Алисины. Лихолетова была на два размера шире Любки. Старые Гаечкины вещи были велики — Саша-то здорово вытянулась и похудела.

Но пару блузок Любка отложила, двое штанов и оранжевое платье, сшитое мамой, которое Наташка не любила, но Желтковой оно подошло. Также девчонки ей отдали носки, я нашел непроданные Наташкой трусы и пополнил гуманитарный груз. Что плохо — не было обуви и зимней одежды — ни ботинок, ни самой захудалой курточки.

— Ничего, — сказала Лихолетова. — Вернется — на постеры ее посадим, заработает.

И вот мы стоим на автовокзале, вяло просыпающемся в полседьмого утра, ждем Илону Анатольевну и Любу. Людей пока мало, все сонные и неповоротливые. Вон торговец покатил тачку в сторону центрального рынка. Тачка поскрипывала колесами и спотыкалась на выбоинах.

Мы могли бы не приходить, Илона и без нас отлично справилась бы, но каждый понимал: для Любки сейчас особенно важно видеть, что она нужна, ее судьба нам небезразлична.

Нет только Димонов и Кабанова. Ну и Тимофея, который с Любкой познакомился совсем недавно. Даже Гаечка здесь, которая изначально была категорически против Любки, а потом прониклась.

— Вон они! — воскликнула Лихолетова, указывая на пешеходный переход вдалеке.

Все повернулись. Обнаружив, что замечены, лучшая в школе учительница и худшая выпускница ускорились, Любка побежала впереди и на остановку прибыла совершенно счастливая, осмотрела нас, обнялась с Гаечкой и Лихолетовой и погрустнела. Илона, подошедшая чуть позже, сказала:

— Ребята, спасибо, что пришли, очень приятно и неожиданно.

Меня накрыло ощущение, как когда Наташка уехала: как будто гнездо опустело. Любка, хоть и была нашей ровесницей, воспринималась как младшенькая, за которую душа болит.

Обнимая ее и похлопывая по спине, Лихолетова говорила:

— Ну что, Люба, приедешь, будешь нас на лошадях катать!

— Буду, — кивала Люба и озиралась, будто искала кого-то.

Чем ближе отправление автобуса, тем грустнее становилась Люба. И куда ее радость подевалась? Что ее тревожит? Спрашивать я не стал, подумав, что это просто страх перед новой жизнью.

— Опачки! — воскликнул Памфилов, указывая на переход. — Мотать мой лысый череп, кого я вижу!

С огромным букетом к нам спешил Чума. Люба его увидела — и будто тучи над ней разошлись, и брызнуло солнышко. Илона Анатольевна насторожилась. Убедившись, что не опаздывает, Юрка сбавил скорость и стал вышагивать важно, с достоинством — наверное, он думал, что выглядит солидно. На деле же смотрелось наигранно и забавно.

— Горько! — заорал Памфилов, пуча глаза, но получил тычок в бок от Ильи и замолчал.

Ничуть нас не стесняясь, Юрка прошагал к Любе. Протянул ей букет роз. Там были и белые цветы, и желтые, и цикламеновые чайные розы, на которых еще не высохла роса.

Видимо, Юрка проснулся до рассвета, дезертировал из лагеря и занялся мародерством, проредил чью-то клумбу. Скоро в лагере подъем, и бедная Нина Игоревна поседеет, не обнаружив его в кровати, а потом Юрку отправят домой, ведь это его не первый залет.

Зардевшись, Люба приняла букет, прижала его к себе, ее ресницы задрожали.

— Спасибо, Юра!

Юрка расцвел, как те розы, ему было плевать на ругань Нины Игоревны и на то, что цветы в дорогу не дарят — они завянут, пока их довезут. Главное — сам широкий жест!

Люба краснела, бледнела, дышала часто и тяжело, то и дело утыкаясь носом то в один цветок, то в другой, и смотрела на Юрку влюбленными глазами, как недавно смотрела на меня. Столько обожания было в ее взгляде, столько щенячьего восторга! Весь этот восторг — весь его, Юркин, никто и никогда им не восхищался. И вот они мысленно парят уже вместе, будто птицы, поймавшие восходящий поток. У него есть то, что нужно ей, у нее — то, что нужно ему.

А у меня ничего нет и одновременно есть все. Стало горько от осознания оторванности от времени, от друзей. Чужие знания и опыт не дают мне взлететь, не дают наслаждаться первыми чувствами. Меня интересуют женщины, которым моими не быть еще лет пять. А организм-то твоего требует, но разум не дает ему развернуться.

Подъехал бело-красный «Икарус», туда погрузились четыре пассажира, Любка бросилась к девчонкам обниматься по второму кругу. Денчик тоже ее обнял, а вот на меня она предпочитала не смотреть. Как только наши взгляды встречались, Люба виновато отводила глаза — думала, что ее новая любовь меня расстроила.

Илона Анатольевна встала на ступеньку автобуса, с дорожной сумкой и Любкиным букетом в руках, и позвала:

— Люба, давай скорее! Трогаемся.

Напоследок Любка метнулась к Чумакову, ткнулась губами в его щеку и побежала к автобусу. Как только она вошла, он закрыл дверцы и поехал. Люба прижала ладони к стеклу. Юрка убрал за ухо чуб и рванул за автобусом, будто пес, брошенный хозяином. Пока автобус катился медленно, Юрка бежал с той же скоростью, припечатывал пятерню к стеклу, махал Любке.