Вперед в прошлое 17 (СИ), стр. 15

Чума отплыл метров на двадцать от берега — выпендривался, показывал, что он тут самый дельфин, и то ли не слышал воспитательницу, то ли игнорировал ее крики, а она, бедолага, голос себе сорвала, аж захрипела. Старшие смотрели на него с завистью, но не рисковали повторять подвиг.

Рядом с моим Саньком плавала глазастая Юленька, ныряла, извиваясь, как змея, и ее медные волосы колыхались, будто водоросли, и жемчугом переливались под водой пузырьки выдыхаемого воздуха. Санек плескался вокруг нее, вспенивая воду, как маленький катер, и за ним тянулся белый след. Появился — исчез — появился, извергая воду из трубки, будто кит. Вскоре они стали нарезать круги сперва вокруг меня, затем вокруг Гаечки, которая напрягалась поначалу, а потом расслабилась и присоединилась к ним. Я остался наблюдать — кто-то же должен следить за их безопасностью.

Сколько было счастья! Просто море счастья!

Вот они, бегущие по воде круги от брошенного мною камня. Сотни кругов! Время на таймере убежало далеко вперед, значит, эти ребята здесь обретут что-то важное, способное изменить реальность потом. При мысли об этом стало радостно.

Ко мне подплыла Любка, встала на камень, поросший бурыми водорослями — темная футболка облепила бедра. Я проследил направление ее взгляда и предположил, что она наблюдает за Чумой.

Не сводя глаз с Санька, я спросил у нее:

— Люба, как ты это сделала?

— Что? — улыбнулась она, на меня не глядя.

— Остановила собак. Они бы нас разорвали. И не побоялась же!

Любка перевела на меня взгляд и дернула плечом.

— Я просто сказала им, чтобы они успокоились, они послушались. Как… не знаю. Само получилось.

— Ты надумала, куда поступать?

Она мотнула головой.

— Мама говорит, что мне никуда не нужно. Еще немного погуляю и пойду на виноградник.

— А сама как считаешь? Нужно или нет?

Люба равнодушно пожала плечами, и я продолжил:

— Мне кажется, это неправильно. Тебе нужно выучиться на жокея, должно отлично получиться.

— Нет, я в музыке не понимаю, — вздохнула Любка, подумав, что я имею в виду ди-джея.

Бедная, она даже не знает, кто такой жокей!

— Жокей — это тот, кто участвует в скачках, ну, на лошадях гоняет, готовит их к соревнованиям, тренирует. Ты умеешь ездить верхом?

Глаза Любки распахнулись, она оживилась и похорошела.

— А разве на такое учат?

— Ну конечно. Представь, будешь общаться с лошадьми, они точно тебя послушаются, даже самые вредные. И не дрессировать их, а именно тренировать!

— Да! Мне хотелось бы, — мелко закивала она. — И еще хотелось быть дрессировщицей. Но где такому учат? Наверно, надо одиннадцать классов… Еще ж можно собак дрессировать, у меня получается, ты видел! Паша! Можешь узнать, где такое есть? Я бы пошла. Но если сдавать математику, я не смогу. В нашем городе такого точно нет. Узнаешь⁈ Я хочу тренировать лошадей!

Она вытянула шею и мечтательно закрыла глаза, видимо, представляя себя в жокейской форма, да на резвом скакуне, несущемся по кругу стадиона под рев и овации зрителей.

— Узнай! — она жадно вцепилась мне в руку. — Пожа-алуйста!

И правда — где-то ж учат на жокея. Эта профессия сделала бы Любку счастливой и, возможно, принесла бы ей известность. Пока подобные профессии никому не нужны и поступить в профильный техникум проще простого, но пройдет лет пять… Да что там, несколько лет пройдет — заведутся и в нашей стране любители конного спорта, построят себе конюшни с племенными скакунами, и им понадобятся толковые сотрудники.

— Узнаю, — пообещал я, разжимая ее пальцы на своей руке.

Темная точка Чумы начала стремительно приближаться.

И тут воспитательница третьего отряда, с которой я не успел познакомиться, ахнула и ринулась в воду. Донесся утробный рев, такой, будто кита ранили под водой. Ныряльщик, подопечный Мановара, изверг фонтан воды из трубки и погреб к берегу, оставляя пенный след и трубя, как слон. А, нет, Егор просто рванул на перехват. Сверкнул перламутровый купальник Гаечкиной Юленьки, а сама Саша растерялась, остолбенела с выпученными глазами. Из воды выскочил Саня-пловец и заорал:

— Эй! Ты чего, Юль⁈

Воспитательница и Мановар кинулись ее спасать, но Егор поскользнулся на камнях, а воспитательница просто не успевала. Поддавшись панике, я рванул наперерез Юле, но сообразил, что помощь ей не нужна, она точно не тонет, просто чего-то испугалась и трубит, как слон.

Девочка выскочила из воды ракетой, поскользнулась, упала. Маска съехала, и Юля заорала сквозь слезы, кривя рот, как маленькая:

— Там медуза! Ы-ы-ы! Ы-ы-ы! Да пошла она! — и шлепнула ногой по воде, ласт на ней не было.

Где-то я уже слышал подобный гудок парохода и видел, как развивали крейсерскую скорость от столкновения с корнеротом. К девочке подбежал Ян, который на берегу с другими желающими строил крепость из камней, у каждого отряда была своя крепость.

Подбежавшие вслед за ним мальчишки сложились от смеха. Воспитатель помогла девочке выйти. Юленька отдала маску пританцовывающей от нетерпения вредной отличнице Ие Киселевой, размазала слезы, скривила рот и пожаловалась:

— Огромная, синяя, со щупальцами, как в учебнике!

— Они не опасные! — авторитетно заявила Ия и ступила в воду, Гаечка протянула ей руку, поглядывая на обидчиц.

Лошади интереса к маскам не проявляли, зато толпой плыли за Тимофеем.

— Пф, стадо на вольном выпасе. Ты видел, какие они? — прошептала мне Гаечка. — Вроде не толстые, но, как бройлеры. Фу. Чтоб их Антоха до икоты завтра загонял! И ведь пойдут фильм смотреть в кинозал, который мы мыли! И в спортзале спят, который мы красили. Бесят! И воспитатель на них не орет за то, что заплывают далеко, а на Чуму орала. Нечестно.

Я промолчал. Ия плавала так, будто в маске родилась, но следить за ней все равно надо.

Оставшийся на берегу Ян свистнул, извещая, что пятнадцать минут истекли, но Санек продолжал нырять, не замечая мои знаки. Пришлось нырять ему навстречу и скрещивать руки — все, мол, время вышло.

О, сколько боли было на его лице!

— Как мало времени, — жаловался он, со снятой маской гребя на берег. — Я видел краба! Он спрятался под камень, и я не смог его достать.

— Ничего, еще успеешь.

Я вылез на берег, чтобы протереть маску спиртом, которым головки магнитофона чистил, и трубку прополоскать — все-таки нехорошо сразу ее кому-то давать после чужой слюны.

Моего второго подопечного звали Андрей, тот самый гитарист — очень утонченный юноша с волнистыми волосами по плечи, тонкими чертами лица, музыкальными пальцами. Как такому сказать, что в маску надо поплевать? Его же стошнит.

Я нашел взглядом Любу. Она стояла на том же камне и хохотала, глядя, как Чума делает себе усы из бурых водорослей, сует водоросли под мышки, говоря:

— Я грузын, завут Гоги!

Собравшиеся вокруг дети тоже смеялись. Но радость их длилась недолго, потому что нагрянула рассвирепевшая альбиноска Игоревна, попыталась схватить его за ухо, но он увернулся.

— А ну живо на берег, грузин! И в воду больше ни ногой.

— Но почему? — возопил он. — Я на море вырос, вон как плаваю!

Однако, видя, что Нину Игоревну трясет, погреб на берег. Прежний Чума ее и ударить мог. Все-таки есть прогресс!

Любка последовала за Юрой, футболка раздувалась в воде, как огромная бурая медуза. На берегу она потащила его к своему полотенцу, показывая маску, которую мы забраковали. Чума взял ее, но в море идти не рискнул, решил подождать, пока гнев Игоревны ослабеет.

Самышкин плавал брезгливо, неохотно, словно его кто-то заставлял. Не выдержал через пять минут и передал снаряжение следующему счастливчику.

Два часа пролетели, как один миг. На берегу выросла метровая полукруглая стена из морских камней, за которой дети прятались от солнца.

Мы собрались еще немного понырять, когда москвичи отправятся на обед, но они так раздухарились, что оттягивали момент ухода, и пришлось их сопровождать. К тому же Гаечка заинтриговала письмами — во множественном числе. Значит, интервью Тимофея все-таки дало отклик, мы показали американскую мечту по-русски, и одинокие души откликнулись.