Рэндольф Картер – сновидец, стр. 7

И Рэндольфа Картера повели вверх по дороге, где удивленные звезды мерцали сквозь высокие осенние кроны. Собаки зашлись лаем, когда за дальним поворотом блеснул желтый свет маленьких окон с мелкими переплетами; а Плеяды дрожали над открытым бугром, где колоссальная мансардная крыша чернела на фоне тускнеющего запада. Тётя Марта стояла в дверях и не слишком сурово бранилась, когда Бенайя втолкнул внутрь блудного мальчишку. Она слишком хорошо знала нрав дяди Криса, чтобы не ожидать подобных выходок от носителя картеровской крови. Рэндольф не показал ключа; он в молчании съел свой ужин и выказал сопротивление лишь тогда, когда настало время отходить ко сну. Подчас в бодрствовании ему мечталось куда лучше, и он жаждал применить ключ по назначению.

Утром Рэндольф поднялся ни свет ни заря и уже вознамерился ускользнуть в лесные наделы, но дядя Крис перехватил его и усадил за стол к завтраку. Мальчик нетерпеливо озирал низкую комнату с плетеным ковром, обнаженными балками и угловыми стойками, и улыбнулся лишь тогда, когда ветви сада заскребли по свинцовым переплетам заднего окна. Деревья и холмы были рядом – они служили вратами в то вневременное царство, которое было его истинным отечеством.

Когда его наконец отпустили, он нащупал ключ в кармане матроски – убедившись в его сохранности, – и вприпрыжку пустился через сад к пригорку, где лесистый холм вновь уходил ввысь, к вершинам, что превосходили даже безлесный бугор с домом. Лесная почва была мшистой и таинственной, а огромные, поросшие лишайником валуны смутно проступали в полумраке, подобно друидическим монолитам среди вздутых, перекрученных стволов священной рощи. Поднимаясь, Рэндольф пересек стремительный ручей; чуть поодаль водопад пел свои рунические заклятия притаившимся фавнам, эгипанам и дриадам.

И вот он достиг причудливой пещеры в склоне – того самого зловещего «змеиного логова», которого сторонились местные жители и о котором Бенайя предупреждал его бесчисленное множество раз. Оно было глубоким – куда более глубоким, нежели кто-либо подозревал, кроме самого Рэндольфа: мальчик отыскал в самом дальнем, темном углу трещину, ведущую в еще более высокую залу – место, навевающее мысли о склепе, где гранитные своды создавали пугающую иллюзию сознательной, разумной обработки. На сей раз он, как и прежде, прополз внутрь, освещая себе путь спичками, похищенными из гостиной, и протиснулся сквозь последнюю щель с рвением, которое трудно было бы объяснить даже самому себе. Он не мог сказать, почему с такой уверенностью приближается к дальней стене и почему машинально извлекает при этом массивный серебряный ключ. Но он шел – и когда той ночью, подпрыгивая от радости, он вернулся к дому, он не привел никаких оправданий своему запоздалому приходу и ничуть не внял выговорам за то, что вовсе не явился на полуденный сигнал к обеду.

Ныне все дальние родственники Рэндольфа Картера единодушны в одном: на десятом году его жизни произошло нечто, воспламенившее его воображение. Его двоюродный брат, Эрнест Б. Аспинуолл, эсквайр, из Чикаго, старше его ровно на десять лет, отчетливо помнит ту перемену, что произошла в мальчике после осени 1883 года. Рэндольфу открывались такие видения, которых почти никому не суждено увидеть; и еще более странными были некие качества, проявлявшиеся у него в отношении вещей вполне будничных. В нем словно пробудился загадочный дар пророчества; он необычайным образом реагировал на явления, которые тогда не значили ровным счетом ничего, но позднее обнаруживали, что это впечатление было отнюдь не случайным. В последующие десятилетия, когда новые изобретения, новые имена и события одно за другим вписывались в анналы истории, люди то и дело с изумлением припоминали, как Картер много лет назад обронил случайную фразу, несомненно предвосхищавшую то, что тогда еще было сокрыто в тумане будущего. Сам он не осознавал значения этих слов и не ведал, почему те или иные вещи вызывают в нем подобные чувства; ему мнилось, что виною тому некий забытый сон. Еще в 1897 году он смертельно побледнел, когда некий путешественник упомянул французский городок Беллуа-ан-Сантерр; друзья вспомнили об этом в 1916-м, когда, сражаясь во Французском Иностранном легионе в годы Великой войны, он был там почти смертельно ранен.

Родные Картера много рассуждают об этом ныне, ибо в недавнее время он бесследно исчез. Его старый преданный слуга Паркс, долгие годы безропотно сносивший причуды господина, в последний раз видел его утром, когда тот отбыл в одиночестве на автомобиле, имея при себе ключ, обретенный им незадолго до того. Паркс помог ему извлечь ключ из древнего ларца и испытал необъяснимое смятение от гротескной резьбы на ковчежце и от некой иной, смутной особенности, которую не мог облечь в слова. Уезжая, Картер обмолвился, что держит путь в старые земли предков – в окрестности Аркхэма.

На середине подъема к Элм-Маунтин, на пути к руинам старого картеровского поместья, был обнаружен его автомобиль – аккуратно припаркованный у обочины; в нем покоился ларец из ароматного дерева, украшенный резьбой, от которой крестьяне, наткнувшиеся на него, в ужасе шарахались. В ларце лежал лишь странный пергамент с письменами, которые ни один лингвист или палеограф не сумел не то что расшифровать, но даже опознать. Дожди давно смыли любые возможные следы; однако бостонские сыщики вполголоса поминали о признаках того, что среди рухнувших перекрытий картеровского дома кто-то рыскал. Кто-то обследовал развалины совсем недавно, уверяли они. Обыкновенный белый носовой платок, найденный среди лесных камней на склоне за домом, нельзя было с уверенностью признать принадлежащим пропавшему.

Говорят, настала пора разделить состояние Рэндольфа Картера между наследниками, но я буду твердо противостоять этому – ибо не верю в его смерть. Существуют изгибы времени и пространства, грани видений и реальности, кои способен предугадать лишь истинный сновидец; и, зная Картера, я полагаю: он просто отыскал стезю в этих лабиринтах. Вернется ли он когда-нибудь – мне неведомо. Он жаждал вновь обрести утраченные пределы сновидений и тосковал по дням своего детства. Затем он обрел ключ – и я почему-то верю, что он сумел распорядиться им с несказанной выгодой для себя.

Я спрошу его об этом, когда мы встретимся; а встреча наша, полагаю, состоится вскоре – в одном из городов сновидений, который мы оба столь нежно любили. В Ультаре, что лежит за рекой Скай, ходит молва, будто в Илек-Ваде – том сказочном граде башен на вершинах полых стеклянных утесов над сумеречным морем, где бородатые, наделенные плавниками гнорри возводят свои причудливые лабиринты, – на опаловом троне воцарился новый монарх; и я думаю, что знаю, как следует толковать этот слух. И, разумеется, я с нетерпением жажду увидеть тот массивный серебряный ключ: в его криптических арабесках, быть может, символически запечатлены все цели и все тайны слепо и безлично созидаемого космоса.

Сквозь врата серебряного ключа

I

В обширной зале, задрапированной шпалерами с причудливыми узорами и устланной бухарскими коврами – столь древними и столь искусной выделки, что их возраст и мастерство внушали почти благоговейный трепет, – четверо мужчин восседали вокруг стола, загроможденного бумагами и официальными документами. Из дальних углов, где странные кованые треножники время от времени пополнял топливом невероятно старый негр в сумрачной ливрее, тянулись гипнотические испарения олибанума; а в глубокой нише по одну сторону тикали необычные часы в гробовидном корпусе, чей циферблат был испещрен непостижимыми иероглифами, а четыре стрелки двигались в разладе со всеми системами счисления времени, известными на этой планете. Обстановка комнаты была странной и тревожной, однако она как нельзя лучше соответствовала делу, которое здесь надлежало разрешить. Ибо именно здесь – в новоорлеанском доме величайшего на этом континенте мистика, математика и ориенталиста – наконец-то решалась судьба наследства человека, столь же выдающегося затворника, ученого и мечтателя, бесследно исчезнувшего четыре года назад.