Рэндольф Картер – сновидец, стр. 6

В пыли и тенях обширного чердака он обнаружил его – забытый, заброшенный в самой глубине ящика высокого комода. Ковчежец был размером фут на фут, а его готическая резьба была столь причудлива и страшна, что Картер ничуть не удивился тому, что со времен Эдмунда никто не дерзнул отпереть его. При встряхивании ларец не издавал ни звука, но был насквозь пропитан мистическим ароматом неведомых благовоний. То, что внутри сокрыт ключ, было лишь смутным преданием; даже отец Рэндольфа Картера не подозревал о существовании этого ларца. Он был окован ржавым железом, и никакого способа отпереть грозный замок не предлагалось. Картер подспудно чувствовал: внутри он обретет некий ключ к утраченным вратам сновидений; но где и как его применить – того дед не сообщил.

Старый слуга взломал резную крышку – содрогаясь при виде мерзких ликов, злобно скалившихся с почерневшего дерева, и ощущая некое смутное, необъяснимое узнавание. Внутри, обернутый в потемневший пергамент, лежал массивный ключ из потускневшего серебра, испещренный криптическими арабесками; однако никакого внятного объяснения при нем не обнаружилось. Пергамент был весьма объемист и содержал лишь причудливые иероглифы на неизвестном языке, начертанные древней тростью. Картер узнал эти знаки: он видел их на одном папирусном свитке, принадлежавшем тому жуткому южному ученому, что бесследно исчез однажды в полночь на безымянном кладбище. Тот человек неизменно содрогался, когда читал свой свиток; и ныне содрогнулся сам Картер.

Однако он очистил ключ и каждую ночь держал его при себе – в ароматном древнем дубовом ковчежце. Тем временем сны его становились всё отчетливее; и хотя они по-прежнему не являли ему ни диковинных городов, ни невероятных садов былых дней, они приобретали определенную направленность, смысл которой невозможно было не уразуметь. Они звали его назад, сквозь наслоения лет; и соединенной волей всех его отцов влекли к какому-то сокровенному, родовому истоку. Тогда он понял: ему надлежит вернуться в прошлое и воссоединиться с древними вещами; и день за днем он помышлял о северных холмах – о заколдованном Аркхэме, о стремительных водах Мискатоника и об одинокой усадьбе своего рода.

В задумчивом пламени осени Картер отправился в путь по старой, памятной дороге – мимо мягких очертаний волнистых холмов и лугов с каменными оградами, мимо далеких долин и нависающих лесов, изгибов тракта и прижавшихся к земле ферм, мимо хрустальных извивов Мискатоника, который то здесь, то там пересекают сельские мосты – деревянные либо каменные. На одном из поворотов он увидел группу исполинских вязов, среди которых полтора столетия назад загадочно исчез один из его предков, и невольно вздрогнул, когда ветер многозначительно прошелестел в их кронах. Затем ему повстречался рушащийся дом старой ведьмы Гуди Фаулер: со злобными маленькими оконцами и огромной крышей, с северной стороны спускающейся почти до самой земли. Он прибавил скорость, проезжая мимо, и не замедлял бега машины, пока не взобрался на холм, где родилась его мать – и поколения её предков до неё, – и где старый белый дом всё еще горделиво взирал через дорогу на захватывающую дух панораму каменистого склона и зеленой долины, с виднеющимися на горизонте шпилями Кингспорта и намеками на архаичное, исполненное снов море в самой дальней бесконечности.

Затем начался более крутой подъем – к самому сердцу древнего поместья Картеров, которого он не видел более сорока лет. Достигнув подножия холма, он застал час позднего послеполуденного затишья; на изгибе дороги, примерно на середине пути, он замер, чтобы окинуть взором развернувшуюся округу – преображенную и залитую золотом косых потоков нездешнего очарования, изливаемого заходящим солнцем. Вся причудливость и томительное ожидание его недавних снов, казалось, воплотились в этом застывшем, внеземном пейзаже; и, обводя взглядом бархатистые, безлюдные лужайки, волнами сиявшие между осыпавшихся каменных оград, островки фейского леса на фоне далеких гряд фиолетовых холмов и призрачную лесистую лощину, погружавшуюся в тень сырых низин, где струящиеся воды мурлыкали и булькали среди вздутых, перекрученных корней, – он помышлял о неведомых пустынях иных планет.

Некое внутреннее чувство подсказало ему, что механическим двигателям нет места в том пределе, который он жаждал обрести, и он оставил автомобиль на опушке леса; сам же, опустив массивный серебряный ключ в карман пальто, пустился вверх по склону пешком. Лес окончательно поглотил его, хотя он помнил: дом высится на открытом бугре, свободном от древесных зарослей со всех сторон, кроме северной. Он гадал, каков ныне облик этого жилища: тридцать лет – с тех пор как скончался его причудливый двоюродный дед Кристофер – дом пустовал, заброшенный и преданный им небрежению. В детстве он проводил здесь долгие месяцы, открывая в лесной чаще за садом неисчислимые чудеса.

Сумерки сгущались; ночь была уже близка. Однажды в разрыве между деревьями справа от него открылся вид на далекие мили сумеречных лугов и старый конгрегациональный шпиль на Центральном холме Кингспорта: розовый в последних отсветах дня, с круглыми окошками, пылавшими отраженным огнем заката. Но когда он вновь погрузился в глубокую тень, его пронзило внезапное воспоминание – и он содрогнулся: эта картина могла быть извлечена лишь из сокровищницы детской памяти, ибо белая церковь была снесена много лет назад, и на её месте воздвигли Конгрегациональную больницу. Он читал об этом с немалым интересом: газеты сообщали, что под каменистым основанием холма были обнаружены некие загадочные норы или лабиринты ходов.

Среди этого замешательства до него донесся тонкий голос – и он вновь вздрогнул от того, насколько узнаваемым он был, пробившись сквозь наслоения десятилетий. Старый Бенайя Кори был работником у дяди Кристофера и казался дряхлым уже в те далекие времена его детских визитов. Ныне ему должно было быть далеко за сто; однако этот дребезжащий тенор мог принадлежать лишь ему. Слов было не разобрать, но сами интонации преследовали его своей знакомостью. Неужели старина Бениджи всё еще жив?

– Мистер Рэнди! Мистер Рэнди! Где же вы? Уж не хотите ли вы тётку Марту до смерти перепугать? Разве она не наказывала вам – днем от дома далеко не отлучаться и до темна воротиться? Рэнди! Рэ-эн… ди!..

В голосе слышалось ворчливое недовольство: —…Ну и мальчишка – вечно в лес норовит! Половину времени сидит, точно дурень, подле того змеиного логова на верхнем делянке! Эй, ты, Рэ-эн… ди!

Рэндольф Картер замер в кромешной тьме и провел ладонью по глазам. Что-то было в корне неверно. Он находился там, где ему быть не надлежало; он забрел непозволительно далеко – в те края, где ему нет места, – и ныне безнадежно опоздал. Он не взглянул на часы на кингспортском шпиле, хотя мог бы легко различить их в карманную подзорную трубу; но он знал: его опоздание носило характер странный и необычайный. Он не был уверен, что взял с собою трубу, и погрузил руку в карман матроски, чтобы проверить. Нет, её там не оказалось – зато пальцы нащупали массивный серебряный ключ, обретенный им в неком старинном ларце. Дядя Крис как-то поведал ему нечто примечательное о старинном, никогда не открывавшемся ковчежце с ключом внутри; но тётя Марта резко оборвала сей рассказ, заметив, что не стоит забивать голову ребенка подобными вещами, когда у него и без того избыток причудливых фантазий. Он попытался воскресить в памяти, где именно нашел этот ключ, – но воспоминания расплывались. Ему почудилось, будто это произошло на чердаке его бостонского дома; он смутно припоминал, как подкупил Паркса половиной своего недельного содержания, чтобы тот помог вскрыть замок и хранил молчание. Но при этом воспоминании лик Паркса представал в странном свете – словно на живые, шустрые черты кокни легли глубокие борозды прожитых лет.

– Рэ-эн… ди! Рэ-эн… ди! Эй! Эй! Рэнди!

Покачиваясь, из-за черного поворота дороги вынырнул свет фонаря, и старый Бенайя напустился на безмолвную, растерянную фигуру путника.

– Ах ты, сорванец, так вот ты где! Уж не язык ли ты проглотил, что не отвечаешь людям? Я добрых полчаса кричу, а ты, верно, давно меня слышал! Неужто не знаешь, что тётка Марта вся извелась – ты ведь потемну шляешься? Погоди, я всё дяде Крису доложу, как только он воротится! Должен же ты понимать: в этих лесах в такой час шататься – дело недоброе! Тут вещи на воле гуляют – такие, что никому добра не сулят, как еще дед мой сказывал, да и дедов дед. Пойдем, мистер Рэнди, не то Ханна ужин более ждать не станет!