Рэндольф Картер – сновидец, стр. 5

Однажды он обнаружил старый дорожный сундук, доверху наполненный детскими книгами и игрушками, и принялся перебирать их, надеясь обрести спасение. Он играл в одиночестве, точь-в-точь как в прежние времена; заставлял себя верить, будто он вновь дитя и для него нет ничего невозможного. Он лихорадочно перечитывал выцветшие страницы – о принцессах, великанах, морских безднах, островах сокровищ и заколдованных лесах, – и на краткое мгновение ему почудилось, будто он вновь переживает былые чувства. Но затем рассудок, подобно жестокому стражу, возвращался на свой пост – и тем острее становилось ощущение пустоты. Он мог читать строки, но не мог более верить в них. Он видел знаки, но не мог пройти сквозь них в иные миры.

Тогда он возненавидел жизнь и людей – не за творимое ими зло, но за их заурядность; за то, что они столь упрямо цепляются за «практическое» и с таким высокомерием отвергают «непрактичное». Ему стало казаться, будто весь мир – это грандиозный заговор против чудесного, и будто взрослые заключили тайное соглашение, чтобы принудить каждого ребенка отречься от своих снов. Он был слишком честен, чтобы искать утешения в показной религиозности, и слишком утончен, чтобы находить облегчение в грубых забавах; посему его отчаяние было безнадежным и чистым, словно ледяная боль.

Он пытался вести «правильный» образ жизни, как того требовало общество, и некоторое время даже достигал в этом успеха. Он поступил на службу, прилежно занимался делами, поддерживал светские беседы, имитировал интерес к новостям и политике; однако всё это было лишь маской, под которой зрела неодолимая усталость. Ночами он лежал в тишине и слушал, как в его сознании слабнет и затихает музыка иных сфер. Всё чаще он ловил себя на мысли, что стал чужим самому себе – словно та часть его существа, которая умела проникать в сны, где-то отстала и затерялась в пути.

С годами он обучился скрывать эту тоску. Друзья почитали его человеком спокойным, рассудительным и даже преуспевающим. Но сам он знал: он не живет – он лишь влачит существование. Порой он пытался найти опору в научных трудах и философских трактатах, надеясь отыскать там некую лазейку в былое; но обнаруживал лишь новые решетки. Он видел, как окружающие гордятся своим отречением от чудес – и как они именуют это «зрелостью». И он всё отчетливее понимал: подобная зрелость – не что иное, как добровольная слепота.

В конце концов он вновь обратился к искусству – но и здесь его постигло разочарование. Некогда он создавал странные и прекрасные повести о далеких мирах, и в тех историях теплилась искра подлинного видения. Ныне же он утратил прежнюю манеру письма. Он пытался возродить старый слог, но перо его невольно соскальзывало в сторону – к тонкой иронии, к холодной наблюдательности, к изысканным намекам. Он перестал быть тем, кто созерцает, и превратился в того, кто лишь комментирует. Логика и привычка вытравили в нем непосредственное чувство невозможного; а память о подлинном чуде мешала ему довольствоваться жалкими подделками.

И тогда он принялся писать романы, снискавшие одобрение публики. Он мастерски овладел искусством намекать на чудесное, ничуть в него не веря; научился облачать мечту в форму аллегории, чтобы она представлялась «значительной» и «полезной». Но с каждой написанной страницей он чувствовал, что предает то, что было для него единственно ценным. Условности притворной сострадательности наделяли его героев слащавой сентиментальностью; а миф о важности реальности и значимости человеческих деяний, эмоций и конфликтов низводил его высокую фантазию до уровня дешевой, завуалированной притчи и пустой социальной сатиры. Новые романы имели успех, какого не знали его прежние труды; и именно потому, что он слишком ясно сознавал, какой пустотой надлежит заполнять их в угоду нетребовательной толпе, он предал их огню и оставил писательство. То были в высшей степени изящные романы, где он вежливо и непринужденно подшучивал над грезами, которые едва набрасывал на бумаге; но он видел, что вся эта утонченность вытянула из них жизнь до последней капли.

После этого он стал сознательно культивировать иллюзии и пробовать на вкус всё причудливое и эксцентричное – как противоядие от обыденности. Однако вскоре почти всё это обнаруживало свою внутреннюю скудость и бесплодие; и он увидел, что популярные оккультные учения столь же сухи и негибки, как и догматы науки, но при этом лишены даже той скромной отрады истины, что служит оправданием науке. Грубое невежество, ложь и путаница в мыслях не являются ни сном, ни спасением для ума, возвысившегося над их уровнем. Тогда Картер принялся приобретать еще более странные книги и искать знакомства с людьми более глубокими и опасными – мужами фантастической эрудиции; он проникал в те тайники сознания, по которым ступали немногие, и узнавал о скрытых провалах жизни, о легендах и безмерной древности такое, что отныне навсегда лишило его покоя. Он решил существовать в более разреженной сфере бытия и обставил свой бостонский дом так, чтобы тот отвечал его переменчивым настроениям: отведя по комнате для каждого из них – с соответствующим убранством, книгами, предметами и источниками необходимых чувственных восприятий: света, тепла, звука, вкуса и аромата.

Однажды он услышал о человеке с Юга, которого сторонились и страшились из-за кощунственных откровений, почерпнутых им в доисторических книгах и глиняных табличках, тайно вывезенных из Индии и Аравии. К нему Картер и отправился – он жил с ним и разделял его труды на протяжении семи лет, пока однажды в полночь на безвестном древнем кладбище их не настиг ужас, и из того места, куда вошли двое, вышел лишь одинокий путник. Тогда он возвратился в Аркхэм – жуткий, ведьмами проклятый городок своих предков в Новой Англии, – и пережил среди почтенных ив и кренящихся мансардных крыш нечто такое, что заставило его навеки запечатать страницы дневника одного своего безумного пращура. Но и эти ужасы привели его лишь к порогу реальности и не имели отношения к истинной стране сновидений, знакомой ему в юности; так что к пятидесяти годам он окончательно отчаялся обрести покой или удовлетворение в мире, ставшем слишком деловым для красоты и слишком хитрым для мечты.

Постигнув в полной мере тщетность и пустоту «реальных» вещей, Картер проводил свои дни в уединении – в тоскливых, обрывочных воспоминаниях о юности, исполненной снов. Ему казалось бессмысленным само продолжение жизни; и один его знакомый из Южной Америки раздобыл для него некую странную жидкость, способную увести его в небытие без страданий. Однако инерция и сила привычки заставляли его медлить; он нерешительно задерживался среди мыслей о прошлом, снимая со стен причудливые тканые драпировки и возвращая дому тот вид, который тот имел в дни его раннего детства – с фиолетовыми стеклами окон, викторианской мебелью и прочим убранством.

Со временем он почти возрадовался своему промедлению: реликвии юности и отрешенность от мира сделали светскую жизнь и её утонченность чем-то бесконечно далеким и нереальным – настолько, что в его ночные видения начала возвращаться капля магии и предвкушения. Годами его сны ничем не отличались от снов прочих людей, являя собой лишь искаженные отражения дневных забот; но теперь вернулось мерцание чего-то более странного и дикого – чего-то смутно грозного и близкого, что представало в образе пронзительно ясных картин детских лет и заставляло воскрешать в памяти давно забытые мелочи. Он часто пробуждался, призывая мать и деда – обоих уже четверть века как почивших в могиле.

И вот однажды ночью дед напомнил ему о ключе. Седоглавый старый ученый, выглядевший столь же живым, как и при жизни, долго и серьезно беседовал с ним о древнем роде Картеров и о необычайных видениях, посещавших утонченных и чувствительных мужей этой семьи. Он поведал об огнеоком крестоносце, познавшем дикие тайны сарацин, державших его в плену; и о первом сэре Рэндольфе Картере, постигавшем магические искусства во времена королевы Елизаветы. Он упомянул также об Эдмунде Картере, едва избежавшем виселицы в пору салемской «охоты на ведьм», и о том, как Эдмунд сокрыл в древнем резном ларце большой серебряный ключ, доставшийся ему от предков. Прежде чем Картер пробудился, призрачный гость успел открыть ему, где искать тот ларец – тот дубовый ковчежец, изукрашенный резьбой, плод архаического мастерства, чью гротескную крышку не поднимала рука человека вот уже две сотни лет.