Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 50

(От авторов: за годы существования Петербурга, с 1703 года, вода поднималась выше ординара больше трёхсот раз. Причина в западном ветре: он гонит воду из Финского залива навстречу течению Невы, и река выходит из берегов. Самое страшное наводнение случилось 7 ноября 1824 года по старому стилю, когда вода поднялась на 4,21 метра выше ординара; его и описал Пушкин в «Медном всаднике». В сентябре 1924 года вода поднялась на 3,8 метра. Защитная дамба через залив, которая прикрыла город от нагонной воды, была закончена только в 2011 году.)

Мария тем временем продолжила.

— Из-за потопа мы потеряли почти достроенный корабль. Его снесло водой со стапелей, вместе с венецианскими мастерами, двое из пяти погибли, также сгинули в воде более десяти плотников. Корабль потом нашли на камнях, разбитый. — Она посмотрела в стол. — Также была повреждена галера с экипажем венецианцев: сорвало с якорей и выбросило на берег, пробит борт, вёсла поломаны. Нам её пришлось чинить за наш счёт, венецианцы за свою галеру платить отказались. Склады с досками и пенькой смыло. Твои доски, Дима, из Александрийска, половину потом выловили по берегам, остальные ушли в море. А на другой день ударил мороз, и люди сидели в мокром. Всего утонуло сорок четыре человека: мастера, плотники, бабы с посада, двое мальчишек.

— Лёва? — тут же спросил я.

— Жив. Сам людей из воды вытаскивал, пока самого не унесло, его за ворот поймали. Жена его Авдотья с детьми живы, они на горке стояли. Вести пришли санным путём, в январе. Ты был в походе, в степи. Медведев (Лёва) писал коротко, три листа, и больше про тех, кого вытащить не успели.

— Венеция пришлёт других мастеров?

— Дож пишет, что мастеров он посылал учить и уговор свой выполнил. А то, что они утонули, наша вина. В общем, он требует виру за двоих погибших.

Больше про Ивангород она ничего не сказала, и я не спросил. Я заметил, что сижу, сжав кулаки на коленях, и разжал их. Лёве я решил написать сегодня же, с первым гонцом на север, восемь месяцев без вестей и так вышли слишком долгими. Корабль, галера, склады, сорок четыре человека. Я считал это про себя в рублях… корабль был тысячи на полторы, починка галеры сотни на четыре, утонувшие доски с пенькой ещё на тысячу, посад отстроить и кормить людей всю зиму ещё на столько же. Тысячи четыре серебра ушли в воду, а ещё погибшие люди…

— Почему ты мне об этом не сказала, когда встретила меня и мы ехали в Москву вместе?

— Ты себя видел? Я за тебя переживала!

— Маша, если ты намекаешь, что я был нездоров, то почему потащила меня в постель? Или одно другому не мешает?

Она покраснела, и мне это понравилось больше, чем всё остальное утро.

— Как же с тобой сложно, Строганов, — проворчала она.

— С тобой не легче. — Я помолчал. — Объяснишь, почему меня снимают с главы Боярской думы?

— А что тут непонятного? — она усмехнулась. — Иван сердится на тебя. Когда ты вышел из Кремля, ему кто-то шепнул, что у тебя родилась дочь от полюбовницы.

— Кто шепнул?

— А я, думаешь, знаю? Иван мне не докладывает.

Я посмотрел на неё.

— Почему у меня такое чувство, что ты мне не обо всём рассказываешь?

Мария поднялась из-за стола, подошла и села ко мне на колени. Весу в ней было немного, и сидела она прямо, как в кресле.

— Просто я поняла, что Иван стал взрослым, и пришло время отойти в сторону.

Я кивнул, и тут до меня дошло.

— Постой… это ты подвела Ивана к мысли, чтобы меня снять с главы Боярской думы.

Она наклонила голову.

— И зачем мне это?

— Чтобы я меньше появлялся тут и, когда настанет время, ты по-тихому покинула Кремль.

Она усмехнулась.

— Всё-таки ты очень умный, Дмитрий.

Говорила она долго, и я почти не перебивал.

— Ивану венчаться на престол. До венчания он должен показать Думе, что хозяин здесь он. Первое его решение, которое он примет сам, должно быть громким и при этом никого не обидеть. Снять с головы Думы самого сильного боярина, с честью, с благодарностью… это и есть громко. Ты сам говорил, что Ивану надо дать дорогу.

— Говорил.

— Пока ты глава Думы, вся злоба бояр копится на тебе. Выскочка из курмышских сотников сидит выше них, и каждый из них это помнит, когда садится на лавку. Уберём тебя из головы Думы, и злоба остынет. Они почувствуют себя победителями. А победитель сговорчив, Дим. Перед венчанием, рязанской грамотой, присягой Петра и тем днём, когда я отойду в сторону, мне нужны сговорчивые бояре.

Я молчал. Рязанскую грамоту о присоединении я привёз ей сам. Пётр, бывший Хасан, сидел в Сарае крещёным князем и должен был целовать крест Ивану. Про курмышских сотников она повторила слова Мамона, я это узнал. Выходит, Мамон говорил это при ней, и она запомнила.

— Дальше. Когда я уйду из Кремля и выйду за тебя, ты станешь отчимом Великого князя. Отчим во главе Думы — это второй правитель. Бояре скажут, что мальчиком правит муж матери.

Я кивнул, ведь об этом мне говорил тесть ещё зимой, в Нижнем, и в данном случае он был прав.

Мария продолжила.

— Лучше, чтобы к свадьбе ты давно и по своей воле был в стороне. Боярин в своём городе, подальше от Кремля. Тогда всё обойдётся тихо, и никто не скажет, что Строганов забрал княгиню вместе с княжеством.

Я промолчал.

— Теперь долг, — сказала она. — Глава Думы, который требует с казны тридцать две тысячи, это Строганов тянет казну под себя. Я тебе это уже говорила.

— Маша, это не пара серебряных монет! Тридцать две тысячи серебром это огромные деньги!

— Я знаю и понимаю. Но что ты от меня хочешь? Денег в казне НЕТ!

В этот момент я подумал, что раз такое дело, то заберу себе кухни и кузницы обратно. Надо узнать куда их поместил Шуйский и перевезти всё в Александрийск, пока их не разворовали. Металла на них ушло уйма, и дарить его я никому не собирался. Если бы заплатили за них, ещё ладно, а так…

Также я хотел понять, почему на моё место она выбрала моего друга, о чём и спросил.

— Шуйский твой друг. Значит, ты ничего не теряешь.

— Мы же хотели упразднить Боярскую думу, — посмотрев ей в глаза сказал я.

— Да, — согласилась Мария. — Но я долго думала… советовалась с Варлаамом и пришла к выводу, что упразднить Боярскую думу должен Иван, царь всея Руси, — впервые она применила этот титул. И судя по тому, как она его произнесла, вопрос был решенным. — А не регентша… баба на троне. Бояре не примут от меня этого шага. К тому же я решила, что лучше Думу не упразднять. Переименовать в царский совет.

— Зачем? — спросил я, хотя уже примерно понимал, что она ответит.

— Чтобы потом постепенно выдавить из него бояр. — Она встала с моих колен, прошла к окну и говорила оттуда. — В Думу боярин садится по роду. Его дед сидел, значит, и он сядет, а после него сын, и спрашивать никого не надо. А в совет царь зовёт, кого хочет. Бояр, конечно. Но ещё окольничих, дьяков, воевод, дворян по службе. Ощеру, Медведева, хоть Ратмира твоего, если захочет. Кого не позвали, тот остаётся боярином, с шубой и с вотчиной, только без голоса. Старики помрут, а на их места сядут люди государя. Места по службе деда никто не спросит. К слову, это ты сам говорил, Дим… просто я решила пойти дальше.

В моей истории это происходило похожим образом. Только растянулось на два века. Ближняя дума, избранная рада при Грозном, в которой сидели поп и постельничий. Дальше приказы, а Боярская дума к Петру тихо умерла, никто её не отменял, она просто перестала собираться, и на её месте встал Сенат. Местничество отменят в тысяча шестьсот восемьдесят втором и сожгут разрядные книги во дворе.

— А Варлаам?

— Варлаам согласен. Церковь венчает царя. Значит, и совет царский освятит, это он сказал сам.

Я немного подумал.

— Иван об этом знает?

— Да. Пока тебя не было, мы часто разговаривали. И следующим летом я планирую передать ему престол.

— В пятнадцать? — удивился я.