Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 51

— Да. Думаю, он справится.

— И Шуйский сможет ему помочь?

Мария улыбнулась.

— Шуйские древний род. И хоть Алексей из-за дружбы с тобой не пользуется уважением у боярства, НО, — выделила она это слово, — он для них свой.

Я покачал головой.

— Дааа уж. Я только думал, что всё наладилось… мы с тобой обсуждали, что начнём действовать, когда разберёмся с Большой Ордой. А сейчас выходит, что ты и Иван пошли на попятную. Такое чувство, что вас кто-то надоумил.

— Не говори ерунды, — тут же сказала Мария.

Кремль менялся без меня. Хотя чему удивляться. Ивана этому учили. Я сам много вкладывал в него и говорил ему, что за каждой вещью, поступком стоит чья-то жизнь и труд.

Все растили из него государя, и вот он вырос и взял, что ему положено. Я был бы дураком, если бы думал, что он вечно будет плясать под мою дудку.

Мне всё это не нравилось, но возразить было нечего. Я поискал, за что зацепиться, и не нашёл.

— «Сам вырастил, — подумал я, — сам и радуйся».

Мария отошла от окна, села за стол, поправила чернильницу и снова стала Великой княгиней.

— Ладно, — сказал я. — Честно сказать, я даже рад, что больше не буду главой Боярской думы. Все эти крики не по мне. — Я посмотрел на Марию. — Скажи мне, что насчёт денег?

— Дима, я думала, ты услышал и…

— Я услышал. Но меня это не устраивает.

Я достал из-за пазухи грамоту и протянул ей.

Она посмотрела на свёрнутый пергамент, взяла его, развернула и прочла. Читала она, как всегда, дважды. Низовья Вычегды с соляными ключами, от устья и вверх на сто вёрст. Пермь Великая по Каме и по Чусовой. Земли по Суре ниже Курмыша до засек. Льгота от податей на новые земли на десять лет и от мыта на всё, что идёт из Александрийска и в Александрийск. Про рыбные ловли под Сараем, которые советовал тесть, я писать не стал, Пётр мне и так их даст.

Мария дочитала и подняла голову.

— Зачем тебе земли за Вычегдой?

(От авторов: в низовьях Вычегды и по Выми в XV веке жили коми-зыряне, которых на Руси звали зырянами, а их землю Вычегодской Пермью. Крестил их в конце XIV века Стефан Пермский, он же составил для них азбуку, и епископская кафедра сидела в Усть-Выми. Соляные ключи у низовьев Вычегды местные знали издавна и вываривали соль в малых варницах. Усолье на Вычегде, будущая Соль Вычегодская, выросло вокруг соляных колодцев у озера. Южнее, по Каме, жили коми-пермяки, их землю звали Пермью Великой, а главным городком была Чердынь. На Чусовой и за Камнем, то есть за Уралом, сидели вогулы, нынешние манси, которые ходили на пермяков и на русских набегами.)

— Ты там не был, — сказала Мария. — Я тоже. Но я читаю, что пишут с Устюга. На Выми сидят вымские князья, свой род, он там правит с дедовских времён. Князь Василий Вымский ходил с московским воеводой Травиным на Югру и привёл Москве дань. Они нам служат, Дим, дань дают, и трогать их нельзя. У зырян свой епископ и свои попы, и пишут они Стефановой грамотой. Устюг считает варницы на Вычегде своими и торгует оттуда солью, и устюжане первыми пойдут жаловаться. — Она положила ладонь на грамоту. — Чужого боярина с дружиной там примут, как новгородского ушкуйника. Либо за копья возьмутся, либо уйдут в лес, и ты будешь сидеть один на соляном ключе. А на Каме вогулы жгут погосты каждое лето, и пермский князь в Чердыни Москве ещё не присягал. Тебя там не примут.

Про ушкуйников она сказала зря. Те грабили и уходили вниз по реке. Я собирался остаться и платить зырянам за соль и за работу серебром. Но спорить с ней об этом сейчас было не к месту.

— Я что-нибудь придумаю, — ответил я и тут же спросил: — Тебя только это заинтересовало?

— Вообще-то нет, — ответила Мария Борисовна. — Скажи, а в этой глуши, у Камы и Чусовой, ты что делать собираешься?

— Ромашки собирать, — постарался я свести на шутку.

— «Руда на Чусовой и лес по Каме, — подумал я. — Об этом ей знать рано».

— Дим, я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Эти земли я хочу получить взамен денег.

Мария ещё раз опустила взгляд на мои записи. Потом свернула пергамент и положила его под чернильницу.

— Хорошо, я поговорю с Иваном. — Она посмотрела на меня. — Это пойдёт в полное погашение долга перед казной?

— Нет. От своей доли я отказываться не собираюсь.

Доля с похода делилась сегодня на Думе, и по осеннему уговору она была моя.

Мария кивнула.

— Я так и думала.

Я прикинул, что Иван ей ответит. Земли за Вычегдой казна не видела ни разу, и отдать их было проще, чем достать серебро из сундука, тут тесть был прав. А вот про Суру и про мыто Иван заупрямится, это я знал заранее.

Несколько минут мы сидели молча. На дворе кричали, где-то стучали топором, и у меня было чувство, что я сижу в этом кабинете первый раз, хотя сидел в нём сотый. Мария смотрела на свои руки, как смотрела на них на том совете, когда при Иване и Варлааме мне сказали, что денег нет. Только сейчас в кабинете нас было двое, и прятаться ей было не за кого.

— Ты сердишься на меня? — спросила она.

Я задумался.

— Честно, сложно ответить. Мы договаривались не смешивать личное с княжеским. Но в данном случае я поверил тебе потому, что ты моя будущая невеста. И тут уже…

— Ты прав, — перебила она. — Не смешивать эти вещи не получается.

Мария усмехнулась.

— Но я могу хоть как-то загладить перед тобой вину.

Она встала из-за стола, подошла к двери и закрыла её на щеколду.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил я.

— А что, тебе не хочется?

Она подошла и поцеловала меня в губы. Я ответил на поцелуй и снял с неё платок. Волосы упали на плечи.

— Ну блин, потом снова платок поправлять, — проворчала она.

— А ты как хотела?

— Нежно, любя и…

— Это ты должна делать всё нежно и любя, — перебил я. — Всё-таки виновная сторона как раз таки ты. А я, как обиженная сторона…

— Ой, всё, не занудствуй, — произнесла Мария и опустилась на колени.

А ещё через пять минут она легла грудью на стол, который содрогался от толчков.

Чернильница поехала к краю. Я поймал её, не глядя, и поставил на грамоту.

Глава 20

— Кафтан, — сказала Мария, не оборачиваясь.

Она стояла у медного зеркала и заправляла волосы под платок.

Я посмотрел вниз. Кафтан был застёгнут через пуговицу, и я перестегнул его заново.

— Выйдешь через малую дверь, — добавила она. — Там сени и лестница к переходу.

— По одному, как заговорщики.

— Как люди с головой. — Она повернулась. — Я сейчас к Ивану. Про земли поговорю, как обещала, до Думы успею. Что он скажет при Думе, то и скажет. Дим, не лезь вперёд и на меня не смотри. Всё должно выглядеть как размолвка между нами.

— Хорошо… не полезу.

Она кивнула и больше ничего не сказала. За окном прозвенел колокол, один раз, потом ещё. Созывали Думу. Бояре после колокола сидят с полчаса, пока выйдет Великий князь, и эти полчаса Мария собиралась использовать для переговоров с сыном.

Я вышел через малую дверь, спустился по лестнице и через переход пошёл в большую палату.

Дума сидела в большой палате старого дворца. Вдоль стен шли лавки, покрытые красным сукном, а в красном углу, на возвышении в две ступени, стояло кресло Великого князя под образом. Ниже, на одной ступени, стояло кресло поменьше, для Великой княгини. У окна, за отдельным столом, сидели дьяки с тетрадями, среди которых был Ощера.

Бояре уже рассаживались. Я вошёл и остановился у двери, чтобы посмотреть. Посчитал по старой привычке: двадцать два боярина, двое воинов из Ближней сотни у двери с бердышами.

В этой палате место стоило дороже вотчины. Чем ближе к креслу государя, тем старше род. Холмские сидели справа, вторыми от ступени, старый Данила Дмитриевич и Семён при нём. Напротив, слева, сидел Стрига-Оболенский, тверской наместник. За Холмскими сидел Бельский, за ним Пронский, единственный, кто на пиру сказал мне «я за тебя». Мамон и Хромой, мои старые недруги из бояр старины, сидели дальше, через лавку, и Мамон что-то шептал Хромому в ухо, прикрыв рот ладонью. Молодые, Плещеев и Сабуров, сидели у самой двери, на дальней лавке, на локоть друг от друга, и оба делали вид, что соседа нет.