Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 49

— Это я знаю. Что ещё?

Он посмотрел на чарку и опустил голову.

— Меня объявят новым главой Боярской думы.

Главой Думы до сего дня был я, и место это у меня забирали, не спросив. Чарку я поставил мимо стола. Она упала на лавку, не разбилась, и я поднял её и поставил снова, уже глядя, куда ставлю. Алексей сидел ссутулившись. Рад он назначению не был, это я видел и без слов.

— Иван сам сказал? — спросил я.

— Сам. При Ощере и при матери. Княгиня смолчала. — Он поднял на меня глаза. — Прости.

— Ты ни в чём не виноват. Хотя обидно, что Иван так себя ведёт.

— Дим, пока ты был в походе, он занимался делами княжества, а Мария меньше.

Я понял, что за этими словами что-то стоит.

— Ты хочешь сказать, что он готовится принять престол?

Алексей подумал и кивнул.

— Да, скорее всего… вскоре он венчается на престол.

Ивану было четырнадцать, в моём прошлом веке в такие годы получали паспорт и ругались с матерью из-за компьютера. Этому мальчику собирались отдать Москву.

— А что Варлаам?

— Он, когда ты ушёл, выступил с осуждением. Сказал, что не тем тоном тебе всё высказали, и что не по чести с тобой поступили.

— Хм. Очень странно, если вспомнить, как он себя повёл на том совете.

— Я уже сказал. Иван берёт власть в свои руки, и Варлаам понимает, что ссориться с юным Великим князем ему не с руки.

— Я понял, — сказал я.

И правда понял. Владыка знал меня двенадцать лет, но Ивану сидеть на престоле и на его месте я бы тоже держался мальчика.

Алексей налил себе сам, выпил и посмотрел на меня.

— А ещё Ивану доложили, что у тебя родилась дочь от полюбовницы. И это не могло придать ему любви к тебе.

— Кто доложил?

— Не знаю. В Кремле стены говорят, Дим, и ты это знаешь не хуже меня.

Я понимал, как это выглядело для четырнадцатилетнего. Мать скачет за два перехода встречать воеводу, а у того дома дочь от другой.

Я зарычал.

— Хррр… как же всё не вовремя.

— Ага, — сказал Алексей и тут же спросил. — И что ты будешь со всем этим делать?

— Не знаю, — ответил я и тяжело вздохнул. Говорить о подготовленном списке я не стал. Вдруг Шуйского спросят, и ему придётся врать… в общем, как говорится, меньше знаешь крепче спишь.

Глава 19

Проснулся я до света. Сегодня после обедни собиралась Дума, и мне было интересно знать по чьей воле меня снимали с главы. Для прояснения этого вопроса я собирался наведаться к Великой княгине.

Во дворе стояли возы, от крыльца до самой бани. Для пробежки оставалась дорожка вдоль забора, между конюшней и телегами, шагов семьдесят на круг. Чем хорошо любое занятие спортом? Тем, что с потом тебя покидает весь негатив. На первом круге я ещё думал о Марии, на втором о Думе, а к шестому дыхание выровнялось, и я уже относился ко всему более спокойно. К десятому рубаха прилипла к спине, и я понял, что на сегодня хватит.

Богдан уже был на ногах. Он ходил вдоль возов с огарком и считал их, двигая губами, и на меня не смотрел.

Отжался я тридцать раз, на десять больше, чем в первое утро дома. Потянулся у крыльца, пока не достал ладонями до земли, и пошёл за саблей.

Чуть позже Прохор вынес учебную саблю из сеней и встал в стороне, у коновязи.

Первый удар, сверху, я провёл так медленно, что клинок можно было остановить пальцем. Конечно, мог и быстрее, но во время взмахов я тщательно прислушивался к своему телу. Второй, слева, так же. Все восемь, по одному разу каждый, и после каждого я опускал саблю и слушал дыхание. Когда дыхание не сбилось ни разу, я связал удары по два, а там и по четыре. Вбитые годами рефлексы никуда не пропали: на третьей связке кисть сама довернула клинок, и я понял, что сегодня можно пойти дальше… и я разошёлся в полную скорость.

Клинок свистел. Пот заливал глаза, и я вытирал его плечом между связками. Дыхания хватало на четыре связки подряд, потом делал передышку.

— «Что бы Иван ни решил, — думал я под свист сабли, — решал он не один».

Закончил я, когда над забором показалось солнце. Облился у крыльца из бадьи, два ведра на голову, и ещё минуту стоял и дышал. Наверху переоделся в чистое: рубаха, тёмно-синий кафтан, пояс с серебром, сапоги без пыли. В Кремль я ехал боярином, и выглядеть должен был боярином, у которого всё хорошо. Грамоту со списком земель, которые я хотел взять вместо долга, я свернул в трубку и сунул за пазуху, под кафтан, где её не было видно.

— Прохор, мерина и десяток, — приказал я. — Богдан, возы со двора не выпускать, торг завтра.

— А если купцы придут?

— Пусть смотрят, — ответил я. — Они слухи о наших товарах по всей Москве разнесут. НО, — показал я пальцем верх. — Цену не называть.

— Понял, Дмитрий, — сказал Богдан.

— Куда едем, боярин? — тут же спросил Прохор.

— В Кремль.

У ворот стояли воины из Ближней сотней. Они были вооружены бердышами, но только это оружие напоминало о рындах (напоминаем, бердыши были оружием рынд). На поясе у них были сабли, на спине малый щит, который был удобен в узких переходах.

Шестеро в кирасах, в шлемах с бармицами, и всех шестерых я знал в лицо. Двое были ещё из курмышских, из тех, кого Воислав забрал в Ближнюю сотню в первый год, и у одного на левой руке не хватало двух пальцев. Десятник шагнул навстречу и поклонился.

— Передай старшему, — сказал я, — а он пусть передаст Великой княгине. Прибыл боярин Строганов и просит встречи.

— Сейчас, Дмитрий Григорьевич.

Он побежал. Мерина у меня взял беспалый и повёл к коновязи, не поднимая глаз. Прохор с десятком остался за воротами.

Ждал я на лавке у перехода в княжьи покои, где по утрам ходят дьяки. Ждать пришлось с полчаса, и за эти полчаса мимо меня прошло человек двадцать. Двое подьячих Ощеры с тетрадями поклонились ниже, чем следовало, и прибавили шагу. Рыжий Плещеев кивнул и прошёл, не останавливаясь, хотя месяц назад, на пиру, он сел бы рядом. Мамон, вечный мой недруг в Думе, шёл с двумя своими, увидел меня издали и свернул прямо ко мне. Шапку он снимать не стал.

— Здрав будь, Дмитрий Григорьевич. Ранёхонько ты.

— И тебе не хворать.

— Ждёшь кого?

— Жду.

Он погладил бороду и улыбнулся.

— Ну жди, жди.

С тем он и пошёл дальше. Сабуров шёл с другой стороны перехода, увидел меня и вдруг резко развернулся, будто что-то вспомнил, и пошёл обратно. Слух о моей отставке уже ходил в Кремле… это было ясно.

Потом вернулся десятник и сказал, что меня ждут в кабинете Великой княгини.

Я постучал в дверь и дождался ответа.

— Войди.

Я вошёл и низко поклонился.

Мы были одни. Мария сидела за столом, в тёмном летнике и в белом платке, и смотрела на меня. Я смотрел на неё. Так прошло, наверное, с полминуты, и оба мы были серьёзны, как на отпевании.

— Ну, — нарушила она тишину первой. — Долго ещё обижаться будешь?

Обида была простая: тридцать две тысячи за поход, которые мне на совете отложили на неведомый срок.

— Вот только не надо, Маш, делать меня крайним.

Она подняла руку.

— Давай не будем ругаться. Я помню, что обещала тебе вернуть деньги. Но Ивангород на Неве и дорога от Твери до Великого Новгорода съели уйму серебра. А потом ещё… потом в Ивангороде…

— Какой потом? — спросил я.

— А ты не знаешь?

Я не знал.

— В декабре с залива пришёл ветер, — сказала она. — Западный, три дня подряд. Лёва пишет, что вода в Неве остановилась, а потом пошла назад, вверх по реке. За ночь поднялась на две сажени. Посад залило по крыши.

Я сел, хотя сесть мне не предлагали.

Питер в моём веке был символом: дворцы, мосты, Нева в граните, белые ночи. Я думал об этом городе, когда ставил на карте точку в устье Невы, и считал глубины, лес и расстояние до Ревеля. У дожа я выпросил для него пять мастеров с галерой на десять лет. Про наводнения я слышал краем уха. «Медного всадника» в школе читали, Евгений, Параша, волны по улицам, медный царь на коне, и это осталось где-то на дне памяти. Про это я забыл… ни разу не вспомнил, что город на этом месте триста лет топило.