Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 48

В пистольной было тише. Тридцать три мастера сидели по своим местам, кто с напильником, кто с кремнёвым замком на коленях. Я взял со стола готовый пистолет, взвёл курок и спустил. Кремень высек искру с первого раза, и полка вспыхнула бы, будь на ней порох. Замок ходил мягко, без заеданий. Старший жаловался на пружины, из тигельной стали они выходили лучше, но Доброслав давал её мало. Я обещал разобраться и пошёл дальше, потому что пистолеты продавать на торгу не собирался. Оружие шло только казне, а казна со мной сейчас не рассчитывалась.

В литейной Доброслав встретил меня у входа. Он показал кирасы на стойках, почти пять сотен, и чугунное литьё в углу: котлы, сковороды, печные плиты, колосники. Отдельно стояли четыре буржуйки с трубами, которые я придумал ещё для Курмыша. Я прикинул, что котлы и плиты уйдут в Москве за неделю, потому что чугунной посуды на Руси никто больше не лил. Из литейной я заглянул в кузню Ерофея. Молот Томмазо бухал под навесом у второго жёлоба, когда колесо поворачивало вал, а два подмастерья держали заготовку клещами и только поворачивали её под ударами. Я постоял и посчитал удары в минуту. Вышло сорок, как Леонардо и говорил.

К лесопилке за оградой я пошёл вдоль воды. Третий жёлоб вёл к колесу, которое качало раму, и четыре полотна резали бревно сразу на пять досок. Два мужика закатывали брёвна, двое принимали доски, а щепу и опилки сгребала девчонка лет двенадцати. На складе под навесом лежали корабельные доски, в три сажени, для Лёвы в Ивангороде. За зиму их напилили очень много, однако забирать их никто не ехал. В сушильне было жарко от труб, и доски стояли в стопах с прокладками. Я вытащил одну из середины, посмотрел на торец и постучал по ней пальцем. Звук был сухой. Я прикинул, что по московской цене одна корабельная доска стоит как три простых, и что половину Лёвиных я продам в Москве. Казна их заказала и не заплатила за них, как не заплатила за всё остальное. Ссориться с престолом я не собирался. Торговаться с ним я начал ещё в кабинете у Марии, когда сказал ей и Ивану, что без долга стану продавать казне всё по общей цене. Доски были моим словом в этом торге. Захотят в Кремле, чтобы Ивангород не встал, знают, где меня искать.

В восковом амбаре за литейной семь вдов работали без Олены так же, как при ней. На столах стояли свечи в виде башен, ангелов, зверей и целых церквей с луковками. Матрёна, старшая из вдов, показала мне вощёное полотно, скатанное в трубы, которое шло на шатры и на крыши возов, потом сунула мне в руку голубя с ладонь величиной и сказала, что в Москве такие расхватывают на Пасху.

После обеда я сел на мерина и поехал на луга.

Косилку я увидел ещё с дороги. Лошадь шла спокойно, за ней на двух колёсах катилась рама, и нож стучал в траве, как швейная машинка. Трава ложилась ровной полосой. Мужик на сиденье держал вожжи, покрикивал на лошадь и улыбался во весь рот. За косилкой шли бабы с граблями и ворошили ряды. На дальнем лугу стояли стога, десятка два, и ещё столько же было в копнах. У перелеска стоял кузнечный воз Доброслава, и двое его людей меняли палец на брусе. Я слез с мерина и посмотрел на сломанный палец. Чугун лопнул по литнику, и новый палец они ставили кованый. Я сказал, чтобы кованые ставили на все косилки, когда кончится покос, и записал это в голове отдельной строкой.

Стройка шла на северной стороне города, за казармой. Там ставили дома для моих людей. Ветераны без родни и мужики с бабами, которых я освободил из плена. Каюсь, брал не всех, а только мастеров и ремесленников.

Двенадцать срубов стояли на кирпичных подклетах уже под крышами, и ещё четыре рубили рядом, пока до окон. Там же рубили новые подворья для Ратмира, Воислава и Богдана. А старые их дома они передадут своим детям.

Канализацию тянули туда же, к новым домам. Канаву копали два десятка мужиков, и на дне уже лежали гончарные трубы, обожжённые, с раструбами, одна в другую. Через каждые тридцать саженей стоял смотровой колодец из кирпича, с крышкой. Я спустился в один и посмотрел на стык. Стык был промазан глиной с известью и держал. Вылез я грязный по колено, но довольный.

По дороге домой я заехал на стекловарню. Никита (сын Доброслава) выкатил мне на показ посуду, кувшины и чарки, зелёные и прозрачные, оконницы в свинце. Стекло в Москве брали нарасхват, и продавалось оно быстрее всего.

Итог я свёл в голове, пока ехал к дому. Полотно, чугун, стекло, свечи, доски. Если везти всё разом и продавать со своего подворья, минуя купцов, то за неделю можно взять тысячи две. Против тридцати двух тысяч это капля, но мастерам заплатить хватит.

Григорий ждал меня на крыльце.

В руке он держал свёрнутый пергамент с печатью на шнуре, и держал его так, будто тот был горячим.

— Что это? — спросил я.

— Приказ Великого князя прибыть в Москву.

— Ясно, — сказал я и взял пергамент.

Печать была великокняжеская, всадник с копьём. Я сломал её, развернул и прочёл. Десять строк, писал дьяк Ощера, а подпись Ивана стояла внизу отдельно.

— Ты не боишься? — спросил Григорий.

— Чего? Что Иван решит от меня избавиться?

Честно, сказал и сам испугался своих слов.

— «Ну нет… он ещё мальчишка!» — подумал я.

Тем временем Григорий кивнул.

— Нет, он не такой глупый. Скорее всего он будет договариваться со мной. Тем более он не пойдёт против Марии.

Григорий потёр шрам на щеке.

— Когда едешь?

— Завтра, наверное. Как раз обоз подготовлю.

— Какой ещё обоз?

— С товаром, отец. Раз зовут в Москву, поеду торговать.

— А князь?

— Андрей Фёдорович пусть остаётся. На внучку насмотрится, и Аня от него не отходит. — Я помолчал. — И на Юру пусть посмотрит. Ему это полезно.

Григорий хмыкнул и больше ничего не спросил.

Олена ждала за столом. Про приказ она знала, гонец отдал пергамент ей, и пока я ел, она смотрела на меня через стол и ни о чём не спрашивала.

— В Москву, — сказала она, когда я отложил ложку.

— На неделю. Дума, торг и назад.

Собирались с рассвета.

Богдан поднял полусотню ещё затемно, и возы подавали к складам по очереди. Стекло укладывали в солому, по кувшину в руку, и Никита бегал вдоль воза и кричал на грузчиков. Чугун грузили дольше всего: котлы ставили один в другой, плиты плашмя на дно, а буржуйки с трубами заняли отдельный воз. Доски шли на длинных телегах, полотно скатанным в штуки, свечи в коробах с сеном, чтобы не поломались.

Всего вышло сорок восемь возов, Богдан пересчитал их дважды, загибая оставшиеся пальцы.

Тронулись после утренней трапезы. Олена вышла на крыльцо с Ариной, девочки повисли на мне с двух сторон.

С обозом полдня скачки превратились в день. Дорога была сухая, возы шли ровно, и только на спуске к речке у одной телеги с досками лопнула ось. Богдан переложил доски на другие возы, а телегу оставили у дороги с одним возчиком. Богдан ехал рядом со мной и всю дорогу внимательным взором коршуна провожал встречных.

Московское подворье встретило нас уже на закате. Ворота отпер старый сторож, и возы заезжали во двор до темноты, один за другим, пока не заняли весь двор до бани. Я спешился у крыльца. На этом подворье погибла Алёна, и въезжать сюда легче мне за три года не стало.

Первым делом я послал гонца к Шуйскому. На словах, без грамоты: Строганов в Москве, на своём подворье, и хочет знать, какой ветер нынче дует в Кремле.

Шуйский приехал сам, когда уже совсем стемнело.

Он вошёл в горницу в кафтане нараспашку, без шапки, и первым делом посмотрел в окно, во двор, где стояли возы.

— Это что?

— Товар, Алексей Васильевич. Приехал торговать.

Он сел на лавку и принял чарку из моих рук. Выпил, поставил и помолчал. За окном Богдан ругался на возчика, который поставил телегу поперёк прохода к конюшне, и мы оба слушали, пока он не кончил.

— Великий князь завтра собирает Думу, — сказал он. — Делить доли с похода. Добыча, полон, кони. Твоя доля первой, как и обещали.