Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 47

— Вода за камнем крутится, — бормотал он. — Я видел на реке. Значит, подмывать будет сзади, за опорой… — он поднял голову. — Я могу пустить по жёлобу щепу вместо льда и смотреть, как она ломается об опору.

— Пускай щепу.

Он стёр чертёж ногой и начертил снова, с другим носом.

— Мне нужен Якопо, — сказал он, не поднимая головы. — Рисовать, как идёт вода. И Томмазо, лить опоры.

— Бери обоих.

— А тела?

— Тела никто не отнимает. Мост в перерывах.

— Будет время, — сказал Леонардо прутику. — Я мало сплю.

— Это я заметил.

Он кивнул и начертил третью опору.

Я постоял ещё немного, глядя, как он возится в пыли, и пошёл к дому. Дуга из жердей так и осталась стоять между камнями, с грузом посередине.

Леонардо догнал меня у калитки. Прутик он так и держал в руке, будто забыл про него.

— Станки, — сказал он. — Ты про станки не спросил.

— А что с ними не так?

— Пять собрал я сам, с Томмазо, — огорошил меня Леонардо. — Потом стал учить людей, и ещё пять они собрали без меня, по чертежам. Я к ним даже не подходил, только смотрел, как летает челнок. Чертежи у Глава, писал по-русски, Якопо проверял.

— А учил кого?

— Глав привёл шестерых. Сказал: этих, и никого больше. Я спросил почему, он не ответил.

Я усмехнулся. Шесть человек, которых Глав проверил до седьмого колена и которые никуда из Александрийска не денутся. Это дорогого стоит.

Также станок с летающим челноком стоил дороже всего полотна, которое он соткёт за год, и одноглазый понимал это лучше меня. Уйдёт один мастер в Литву, и через два года такие станки появятся по всей Ганзе.

— Косилки всё ещё ломаются, — сказал Леонардо сам, не дожидаясь вопроса, и поморщился. — Нож гнётся на кочках, пальцы на брусе вылетают. Люди Доброслава ездят по лугам с кузнечным возом и чинят на месте. Но даже ломаясь они косят больше травы, чем сотня мужиков за день. И, — сделал он паузу, — я уже представляю, что ещё можно сделать, чтобы поломок было меньше.

Я кивнул, промолчал и про себя прикинул, сколько сена даст это лето и сколько коней я смогу прокормить зимой.

— А ты сам? — вдруг спросил Леонардо. — Чем ты теперь займёшься, Дмитрий?

Хороший вопрос, но говорить, что я думал о том, как побыстрее заработать, не стал.

— Скажи, ты замечал, что если котёл с водой плотно накрыть крышкой и поставить на огонь, крышку начинает поднимать?

— Замечал, — не поняв, к чему я, ответил он.

— Это пар. Крышка весит фунт, и пар её поднимает, ты видишь это каждый день. А если крышка будет весить пуд?

Леонардо посмотрел на меня, и я увидел, как он думает.

— Если котёл крепкий, то и пуд поднимет.

— Поднимет. А теперь представь трубу, закрытую с одного конца. Вроде пушечного ствола, только шире. В трубе ходит пробка, плотно, как ядро в стволе. Это поршень. Снизу в трубу по другой трубе идёт пар из котла. Пар толкает поршень вверх. Понимаешь?

— Понимаю. Как ядро, только медленно.

— Медленно и ровно, — я отобрал у него прутик и начертил на земле котёл, трубу и цилиндр с поршнем. — Теперь второе. Поршень дошёл до верха. Закрываем пар и обливаем трубу снаружи холодной водой. Или брызгаем воду внутрь. Пар садится обратно в воду, а воды из пара выходит в тысячу раз меньше, чем было пара. Под поршнем становится пусто.

— И он падает?

— Его вдавливает воздух. Сверху на поршень давит обычный воздух, которым мы дышим, а снизу давить нечему. И воздух вжимает поршень вниз. С силой. Если труба в аршин шириной, силы хватит поднять груз в сотни пудов.

Леонардо присел на корточки над моим чертежом.

— Воздух давит? — спросил он. — На всё?

— На всё. На тебя, на меня, на эту землю и на воду в реке. Мы его не чувствуем, потому что он давит со всех сторон одинаково. А когда с одной стороны пусто, он показывает, что умеет.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю. Потом покажу, опыт простой: стеклянная трубка и ртуть.

— Когда?

— Когда отдам Доброславу чугун на трубу.

Он кивнул, и я дорисовал над цилиндром коромысло — длинное бревно на оси, как у колодезного журавля. Один конец к поршню, другой к штанге насоса.

— Поршень ходит вверх-вниз, коромысло качается, а на другом конце штанга тянет насос. Насос стоит в руднике и качает воду. В рудниках вода главная беда, глубже десяти саженей не спустишься, всё заливает. Такая машина будет качать день и ночь, пока в топке горит огонь.

— А потом? — спросил Леонардо.

— Потом колесо. Коромысло через тягу крутит колесо, а колесо крутит, что хочешь. Мельницу, стан, пилу, молот. Без реки. Поставил машину посреди степи, где воды на сто вёрст нет, и у тебя мельница.

Он молчал, и я видел, что про мост он уже забыл.

— Сколько силы? — спросил он. — Сколько лошадей?

— Та, что я нарисовал, если сделать как надо, потянет за пять лошадей. Можно и больше, если труба шире и котёл крепче.

— Почему пар садится? Куда он девается?

— В воду. Пар — это та же вода, только горячая и разошедшаяся. Остыл, собрался обратно в капли.

— Чем топить?

— Дровами или углём. Углём лучше, у него жар дольше и ровнее.

— Сколько весит?

— Точно не скажу, — ответил я. — Котёл медный или железный, клёпаный, труба чугунная или бронзовая, поршень из бронзы, коромысло из дуба. Пудов двести, а то и всю тысячу. Я такую машину никогда не делал, Леонардо. Я видел сон как она работает, — соврал я, — а как её собрать, чтобы не рванула, придётся придумывать.

— Рванула?

— Котёл. Если закрыть все дыры и топить, пар будет давить, пока не разорвёт стенки. Поэтому на котле нужен клапан. Гиря на рычаге, которая закрывает отверстие. Как только пар давит сильнее, чем весит гиря, клапан приоткрывается, пар выходит, и котёл цел. Это первое, что надо сделать, раньше поршня.

Леонардо кивал и смотрел на чертёж, а губы у него шевелились. Он уже считал.

— Труба, — сказал он. — Если поршень неплотный, пар уйдёт по бокам.

— Уйдёт. Потому трубу надо сверлить гладко, как пушечный ствол, а поршень обматывать пенькой с салом. Лить её будем у Доброслава, и там же сверлить.

— Я могу начать завтра, — сказал Леонардо. — Нет, сегодня. В свечном амбаре есть медный котёл, для воска…

— Стой, — я положил руку ему на плечо. — К этому надо готовиться не меньше года. Чугун, сверло, медь на котёл, люди, которые будут заниматься только этим. И серебро… а с ним у меня сейчас плохо.

Он посмотрел на меня снизу вверх и даже рот приоткрыл.

— Без денег? Ты?

— Я же говорил уже, — покачал я головой. — Или ты не поверил?

— Но как?

— Казна должна мне за поход тридцать две тысячи семьсот рублей и отдавать не торопится. Так что я почти без денег. Сначала я должен решить, на что буду жить, а машина подождёт.

— Я понял… надеюсь ты быстро решишь вопрос с деньгами, — сказал он.

Я кивнул, и на этом разговор был закончен.

(От авторов: первую работающую паровую машину с цилиндром и поршнем построил в Англии Томас Ньюкомен в 1712 году. Она была атмосферной, как и описал Дмитрий: пар поднимал поршень, впрыск холодной воды осаждал пар, и давление воздуха вжимало поршень обратно. Полвека такие машины откачивали воду из шахт, пока Джеймс Уатт не сделал их в несколько раз экономнее. Клапан с грузом на рычаге придумал Дени Папен в 1679 году.)

Остаток дня я ходил по своему хозяйству.

Ткацкую я услышал раньше, чем увидел. Из бывшей столярни шёл стук, ровный, как молотилка, и когда я открыл дверь, он оглушил меня. Десять станков стояли в два ряда, у каждого по одной ткачихе. Челнок пролетал через зев, бёрдо прибивало нить, и полотно наматывалось на вал прямо на глазах. Раньше на широкое полотно нужно было двое — один кидал челнок, второй ловил. Теперь ткач дёргал шнур одной рукой, а второй подбивал. У двери на лавке сидел человек Некраса с пищалью поперёк колен. Он встал, когда я вошёл, и сел обратно по моему знаку. Старшая ткачиха остановила свой станок и показала мне готовые полотна. Полотно выходило ровное, без узлов, и шириной в два аршина, какого на торгу не было ни у кого. Чуть позже я узнал, что за день каждый станок давал аршинов по пятнадцать. Полтораста аршинов в день, за месяц больше четырёх тысяч. Я потрогал край и подумал, что московские купцы такое возьмут не торгуясь.