Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 46

Леонардо вышел последним.

— Чем занят? — спросил я Томмазо.

— Кузницей. У Ерофея.

— Кузницей, — фыркнул Леонардо. — Он тебе так и скажет, кузницей. Боярин, он поставил у второго жёлоба молот. Колесо там крутит вода с плотины, на валу кулачки, кулачки поднимают хвост рычага, и молот на другом его конце падает сам, сорок раз в минуту, пока идёт вода. Двое у наковальни тянут полосу под кирасу за час, раньше тянули полдня.

Томмазо пожал плечами, и Леонардо продолжал.

— И напильники. Их секли вручную, и у Ерофея на хороший напильник уходил день. Томмазо сделал станок от того же колеса: заготовка в каретке, каретка идёт по винту на один зуб за удар, молоточек бьёт по зубилу, и насечка ложится ровно, как по линейке.

Я слушал и смотрел на Леонардо. Молот на кулачковом валу ставили и в Европе. А каретку на винте Леонардо мог увидеть только у себя в голове. Томмазо был литейщик и кулачный боец, руки у него были золотые, а голова у этих двоих была одна, и жила она у Леонардо.

— Понял, — сказал я. — Чей винт? Кто придумал?

Томмазо посмотрел на Леонардо. Леонардо посмотрел на небо.

— Общий, — сказал он.

— А ты? — спросил я Якопо.

— Расписываю стены в храме. Батюшка доволен. — Он помялся. — И делаю зарисовки.

— Какие?

Якопо посмотрел на Леонардо.

— Он зарисовывает внутренности человека, — сказал Леонардо. — И его строение.

Я посмотрел на всех троих по очереди. Про хутор и про тела казнённых знали, выходит, все трое.

— Пойдём, — сказал Леонардо. — Покажу.

В доме у него на столе лежали листы. На одном листе была рука со снятой кожей, и жилы с сухожилиями шли по ней, как тяги. На другом Якопо нарисовал сердце с четырёх сторон, а глаз в разрезе занял целый лист.

— Сердце, — сказал Леонардо и положил ладонь на лист. — Я думал, это сосуд. Его так пишут в книгах. Это мышца, боярин. Такая же, как здесь. — он показал на свой кулак. — Она сжимается, и кровь идёт. Я видел это у Фёдора, на телячьем сердце, пока оно ещё билось.

— Насос, — сказал я. — Поршень ходит, вода идёт.

Он замолчал и смотрел на лист.

— Да. Насос. — Он взял другой лист. — Вот здесь, где большая жила выходит из сердца, стоят три створки. Я налил в жилу воду сверху, и они закрылись. Вода назад не прошла. А когда льёшь, за створками закручивается вода, и этот вихрь их и захлопывает.

— Только зачем крови не ходить назад, — спросил Леонардо, — если она уходит в тело и там съедается?

— «Рассказать бы ему про большой круг и малый, — подумал я. — Англичанин это докажет через сто пятьдесят лет, а этот и сам дойдёт».

Сказал я только, что кровь, может быть, ходит по кругу, и пусть он посчитает, сколько крови сердце выталкивает за час, если на каждый удар хоть по ложке. Леонардо замолчал и стал считать на краю листа.

— Дальше. Мышца тянет верёвку, верёвка тянет кость, — он провёл пальцем по рисунку руки. — Сухожилия. Если перерезать верёвку, палец не согнётся, хоть мышца и цела.

— Верно.

— А в мышцу идёт жизненный дух. По нервам. Он от мозга спускается вниз и даёт ей приказ.

Тут я подумал и решил не трогать. Про нервный ток рассказывать ему было незачем, а «дух» у него в голове был рабочим названием, причём верным. Для тысяча четыреста семьдесят третьего года этого хватало с лихвой.

— Глаз, — сказал он и достал последний лист. — В глазу есть линза. Как твоё стекло для окон, только живая. Она собирает свет. В книгах пишут, что свет выходит из глаза. Но тогда зачем линза?

— Свет входит, — сказал я.

— Входит, — повторил он, и я видел, что эту мысль он уже думал сам, и ему нужно было только, чтобы кто-то сказал её вслух.

Про хрусталик я мог бы сказать больше, но остановился. Пусть дойдёт сам. Он дойдёт.

— Чем ещё занимался? — спросил я.

Леонардо посмотрел на Якопо, тот усмехнулся, и меня повели на задний двор.

За домом, у забора, лежали два камня, с полшага высотой каждый, в сажени друг от друга. Между ними валялись палки. Это были обычные жерди в руку толщиной, десятка полтора, и с первого взгляда куча походила на хворост.

Леонардо присел и стал их поправлять.

С первого камня он положил две жерди в сторону второго, и до второго они не достали на добрый локоть. Под их висячие концы он подсунул поперечину. Потом взял ещё две жерди, завёл их задние концы под первую поперечину, а под передние подсунул вторую. Дальше шло так же. Каждая жердь задним концом ныряла под старую поперечину, передним ложилась на новую, и каждая поперечина лежала на одной паре жердей и прижимала другую, как прут в плетне. Через минуту над землёй стояла дуга от камня до камня. Верёвки и гвоздей он не брал, жерди держали друг друга собственным весом.

— Встань, — сказал он.

Я посмотрел на дугу. Жерди были в руку толщиной, а я при всей худобе тянул пуда на четыре.

— Встань, боярин. Томмазо стоял.

Я встал. Дуга просела на палец и замерла. Я перенёс вес на одну ногу, потом на другую. Жерди скрипнули и всё. Я сошёл, и Леонардо положил на середину камень пуда на два, который принёс Томмазо.

(От авторов: самонесущий мост Леонардо да Винчи собирается из коротких брёвен или жердей без гвоздей и верёвок. Брёвна переплетают так, что каждое лежит на соседнем и само держит следующее, и чем больше на мост нагрузка, тем крепче он сцепляется. Такой мост можно собрать за несколько часов и так же быстро разобрать. Леонардо зарисовал его позже, чем в нашем романе, в Милане, в 1480-е годы, в Атлантическом кодексе, и предназначал его для войска на переправах. Похожий принцип знали в Китае задолго до него: на свитке XII века «По реке в праздник Цинмин» изображён «радужный мост» через реку в столице Сун, собранный из переплетённых балок. Сегодня мосты Леонардо собирают из досок в парках и на уроках, чтобы показать детям, как держится то, что ничем не скреплено.)

Я стоял над этой дугой и понимал, что передо мной прорыв.

Для войска он был ни к чему, переправу я бы и так собрал за час. Прорыв был в самой мысли. Короткие жерди держали друг друга без связок и перекрывали пролёт длиннее любой из них, а значит, перекроют и длиннее любого бревна. Леонардо увидел это в куче хвороста сам, без книг, в двадцать один год. Голова у него была инженерная, и такой голове можно было доверить опоры в реке. А железобетон я уже лил, и Пётр (Хасан) будет ставить город на Волге, где переправа летом шла на паромах, но в ледоход останавливалась. Арка работает на сжатие, бетон сжатие держит лучше всего, это я помнил из прошлой жизни. Из нескольких арок на быках (опорах моста в реке) выходит мост.

— «Мост через Волгу, — подумал я, — и через Москву-реку у Кремля».

И тут же чертыхнулся вслух. Денег в сундуке у меня было не так много. Тридцать две тысячи семьсот рублей лежали в Кремле и назывались отложенным долгом.

— Что? — спросил Леонардо.

— На мост денег нет, — сказал я. — Пока нет.

Он пожал плечами. Про деньги он не думал никогда, за него думал я.

— Но подумать можно, — сказал я. — И посчитать. Слушай… у плотины отведи себе отдельный жёлоб, лесопилку с кузницей не трогай. Вода там идёт быстро, и её можно перегородить. Сделай там бассейн для опытов… дерево, камень, кирпич, мой бетон, и обязательно делай всё разной формы: круглые, прямые, острые носом против течения, наклонные. И наблюдай, что вода делает с каждой. Где подмывает, где заносит песком.

— А лёд?

— Лёд важнее всего. Весной по Волге идут льдины в полсотни шагов, и они сносят всё, что стоит в воде. Мне нужна опора, которая режет лёд. Острый нос против течения, наклонный, чтобы льдина на него наезжала и ломалась под своим весом. Эммм, назовём её ледорез. Какой угол, какой камень и какой ширины нос, я не знаю. — Я посмотрел на Леонардо. — Вот тебе и задача — узнать это.

Леонардо уже чертил прутиком по пыли жёлоб и опору, а за опорой стрелки воды, которые закручивались в вихрь.