Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 42

— Владыко, Бог воздаст, я не спорю. Только мастерам я плачу серебром. Воздаяние они на хлеб не намажут.

— Не богохульствуй.

— Я считаю, владыко. И если на то пошло, не приплетай веру к мирскому.

Варлаам поджал губы и перекрестил меня, и я не понял — благословил он меня или отгородился.

— Ты и так богат, — сказал Иван. Он сказал это просто, без злости, как про погоду. — От тебя не убудет, Дмитрий Григорьевич. У тебя Александрийск, стекло, сталь, воск. Казна бедней тебя.

— Великий князь, — произнёс медленно я, — это мои деньги. Я их заработал. Каждый рубль, своими руками, из песка и руды, и помню, сколько ночей не спал, когда их делал. Богат я или беден, это моё дело. А если с человека можно брать оттого, что у него есть, то завтра тебе так же подскажут про Шуйского и про Холмских.

Иван покраснел и посмотрел на мать.

Я тоже посмотрел на Марию.

Мы давно договорились, что днём она княгиня, а ночью дела за порог не носим. Но сейчас она сидела на лавке и смотрела на свои руки, а я понимал, что обещание осенью давала она. И что пятерых в кабинет собрала тоже она, чтобы не сидеть со мной за этим столом одной.

Я отвёл глаза и стал смотреть на свечу.

— Казна одна, — сказала Мария. — И она княжья. Сначала княжество, потом все остальные, и ты тоже. Если я сейчас отдам тебе всё, что есть, строительство в Ивангороде встанет, а Петру в Сарае не на что будет класть стены. Ты сам говорил про необходимость возведения крепостей по Итилю. Всё это будет строиться за княжескую казну.

— Я говорил это, когда думал, что мне отдадут долг! — возразил я.

— Я тоже так думала, — голос у неё дрогнул. — Но если мы вернём тебе долг, то завтра Дума скажет, что Строганов тянет казну под себя, а Великая княгиня ему позволяет. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы мне вернули моё.

В кабинете наступила тишина. Алексей разрывался между двух огней. Он понимал меня, и я видел это в его глазах. Но при этом он понимал и Великого князя.

— Тогда так, — сказал я, не дождавшись ответа. — Либо казна возвращает мне долг серебром, как обещала. Либо возмещает его землёй, людьми, лесом и мастерскими, по справедливому счёту, и счёт этот мы с Василием Ивановичем сведём вместе, — кивнул я на Ощеру. — Если ни того ни другого не будет, моё отношение к престолу изменится.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Варлаам.

— А то, что церкви я буду давать, как все дают. По чину и ни рублём больше. А цены занижать перестану. Стекло, оружие, сталь, воск, доски казна будет покупать по той цене, по какой я продаю остальным. Ивангороду доски шли вдвое с половиной дешевле торга, кирасы, оружие, порох… это кончится.

Ощера быстро прикинул что-то на полях тетради.

— По нынешним ценам, — сказал он негромко, — это казне тысячи три в год сверху. Без оружия. — Он поднял голову. — По таким ценам Ивангород встанет, Дмитрий Григорьевич. Лёве не из чего будет брать доски.

— Вот и считай, Василий Иванович. Ты умеешь.

— Дмитрий Григорьевич! — Мария встала. — Ты говоришь с Великим князем.

— Я говорю с казной. Великому князю я поклонился, когда вошёл. Выйду, поклонюсь ещё раз.

Варлаам поднялся из угла, и посох стукнул в пол.

— Ты грозишь, сыне? Великой княгине и Великому князю? Это гордыня!

— Это счёт! — я тоже встал, и бедро тут же отозвалось. — Ты сам мне в Курмыше говорил, что заёмщик, который не отдаёт, грешит. Или это только про мужиков?

— Не смей меня моими же словами!..

— А чьими мне?

У Варлаама тряслись руки на посохе. Из всех в этой комнате он был должен мне больше всех, и он стоял за Марию.

— Сядьте оба, — сказала Мария. Мы не сели. — Ты меня стращаешь, Дмитрий. При сыне. При Думе. Вчера ты въехал в город под колокола, а сегодня ставишь Москве условия, как рязанский князь.

Тут я на неё посмотрел.

— Рязанскому князю дали пять лет льготы. Мне не дают и срока.

— Срок тебе дают. Ты его не берёшь.

— Дмитрий, — Шуйский отошёл от окна и встал между нами, — давай без горячки. Дума соберётся через три дня. Добычу и полон разделим, твоя доля будет первой.

— Алексей Васильевич, вся добыча на всех тянет тысяч на пять, и ты это знаешь. Мою долю я возьму, спасибо. Только и вся добыча шестой части долга не покроет.

— Ты ж сам купец, — вздохнул Шуйский. — Знаешь, как бывает. Ждёшь ладью с товаром, а она пришла пустая.

— Знаю. Тогда купец идёт к тем, кому должен, и говорит: «Ладья пустая, вот что я могу дать вместо серебра». А мне говорят: подожди тридцать лет.

— Так не решают, — сказала Мария и злилась она, кажется, на себя. — Не с порога.

— Правильно, не с порога. Я вчера приехал, и двух дней не прошло, как мне сказали, что денег нет. Я еду в Александрийск. У меня там дочь, которую я ещё не видел. Подумайте. Если не одумаетесь, скидки кончатся, и церковные тоже.

Я поклонился Ивану в пояс, как утром. Он посмотрел на меня растерянно, потом на мать, и промолчал.

Варлаам благословлять меня второй раз не стал.

Уже у двери, когда я взялся за кольцо, Мария сказала мне в спину.

— Дима.

Я не обернулся и вышел.

За дверью кто-то заговорил, но слов я уже не разбирал. На крыльце стоял Прохор с мерином в поводу.

— Домой, боярин?

— Домой поедем утром. А сейчас едем на подворье к Бледным.

Глава 17

На подворье Бледных меня ждали.

Мерина я осадил у самого крыльца, так что он присел на задние ноги, и повод не глядя бросил Прохору, и тот легко поймал его. Григорий и Андрей Фёдорович уже стояли на крыльце вдвоём, и по тому, как князь держался за столб, я понял, что начали они без меня.

— Проходи, — сказал тесть. — Стол накрыт.

В горнице горели две свечи. На столе стояли пироги, холодная телятина, солёные грибы и жбан с мёдом, а возле жбана две чарки, обе пустые. Третью принесли, когда я сел.

Меня накормили. Только за столом я понял, что с утра ничего не ел кроме трёх ложек кутьи и рассола. Оба на меня посматривали. Оба почти одновременно наклонили головы и задумчиво посмотрели на меня, потом переглянулись раза три, хмыкнули огладили бороды и стали ждать. Я же делал вид, что занят телятиной.

Когда я отложил ложку, Григорий тут же спросил.

— Ну-у, успокоился? Теперь рассказывай, что произошло.

— С чего ты взял? — спросил я.

Ответил Андрей Фёдорович.

— Ты себя со стороны не видел. Влетел, а из глаз молнии мечут. Будь перед тобой враг какой, ты бы его одним взглядом прибил.

Я отпил квасу и рассказал.

Рассказывал коротко и своими словами. О том, что в казне четыре тысячи двести рублей серебром, и что Великая княгиня мне должна тридцать две тысячи семьсот, и долг этот «отложен». Что Шуйский предложил отдавать по тысяче в год, а Иван сказал, что я и так богат — мол, казна бедней меня. На этом месте я стукнул чаркой по столу, и Григорий молча подвинул ко мне квас. Рассказал и про условие, которое я поставил: серебром или землёй с мастерскими, по счёту, а если откажут, казна станет покупать у меня всё по общей цене. Варлаам на это сказал «гордыня», а Мария сказала «стращаешь».

Григорий хмыкал в усы и крутил чарку. Князь слушал внимательно, не перебивая, и смотрел на меня поверх стола. Когда я закончил, он сказал.

— А чего ты ждал? Что тебе вот так всё вернут?

— Вообще-то да! — возмутился я.

— Тише ты, тише, — усмехнулся тесть. — Уж кто-кто, а я за тебя в этом вопросе. Но просто понимать ты должен, что в поход ты слишком много денег потратил. Кухни твои, кузницы, продовольствие, лекари…

— Так я таким образом людей сберёг и…

— Вот именно, ты людей сберёг, и перед Богом твоя совесть чиста. Но ты уж извини за прямоту, — он сделал паузу. — Боярам и престолу от этого какой толк? Что, на Руси людей мало? Бабы ещё нарожают.

Я открыл рот, и он поднял ладонь.