Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 43

— Молчи. Я знаю, что ты скажешь. Сам я так не думаю. Я своих дружинников по именам знаю, которые легли, и жён их знаю, и кому сколько даю на хлеб. — Он налил себе и не выпил. — Только я один такой, Дмитрий, и то не весь. А ты сейчас хочешь, чтобы так считала вся Дума.

Он загнул палец.

— Казна пустая. Сам знаешь, Ощера за каждую копейку удавится. А тут у него всего четыре тысячи на всё княжество, и половина из этого на жалованье. Отдаст тебе Мария всё, а завтра ей нечем будет платить Ближней сотне.

Загнул второй.

— Ивану четырнадцать. До венчания на престол он должен показать Думе, что хозяин в Кремле он, а мать при нём советчица. Если первым делом он отдаст тридцать тысяч одному боярину, Дума скажет, что мальчик пляшет под дудку Строганова. А что Строганов с его матерью… про это, Дмитрий, тоже скажут.

— Он мне ничего не должен показывать.

— Думе должен, — князь кивнул в сторону Кремля. — Бояре считают серебро и места на лавке. Людей они считают только в своих вотчинах, да и то сохами. А ты глава Думы и главный воевода, у тебя каменные стены и тысяча курмышских в кирасах. Ты сильнее иных князей, и это их пугает. Вернёт престол всё одному, и завоют остальные. Холмские, Оболенские, Стародубские, все, кто ходил в поход на свои и вернулся ни с чем.

Он помолчал и отодвинул от себя полную чарку.

— И ещё запомни. Кто много должен, тот сначала стыдится, а потом начинает ненавидеть того, кому должен. Я это видел при трёх великих князьях. — Он посмотрел на меня. — А тебе Москва должна столько, сколько не была должна никому. Вот и прикинь, как на тебя теперь в Кремле смотрят.

Я слушал и думал о своём. Зацепились мысли на словах «нарожают ещё»!

В моём веке я читал про это в учебниках, и там всё выглядело просто. Верх всегда смотрел на низ как на людей второго сорта. Мужик — это соха и подать. Солдат — это клинок, и сколько их легло записывали в столбик, как мешки с овсом. Через три с половиной столетия после этого вечера молодые офицеры дойдут до Парижа, увидят, как там живут, вернутся и будут ждать перемен. Перемен они не дождутся и выйдут на площадь, и пятерых из них повесят (Декабристское восстание). А ещё через девяносто лет всё это кончится революцией, и страна умоется кровью на три поколения вперёд.

Тесть сам так не думал, он это сказал прямо, и дружинников своих знал по именам. Только он сам и признал, что он такой один. И если это мышление не менять, Русь хлебнёт крови, и я примерно знал сколько.

— «Вот это и надо ломать, — подумал я. — Только не сегодня и не за этим столом».

— И что же делать? — спросил я у тестя.

— Ну уж точно не ссориться с престолом.

— Я и не думал.

— Ага, — тут же возразил тесть. — Не ты ли только что говорил, что угрожал им поднять стоимость на металл и твои изделия? Это что, как не угроза?

— Больше тридцати тысяч серебром, — покачал я головой.

Тесть нахмурился.

— Да, Дмитрий, это огромные деньги, и я понимаю твоё разочарование. Возьми всё, что есть, а остальное забери мастерскими и землями.

— Так я им это и предлагал, — тут же сказал я.

Он покачал головой.

— Ты скажи, у тебя с Марией как? Вы ещё вместе?

— Да, — ответил я.

— Тогда жди. Она баба неглупая и, уверен, пойдёт навстречу. — Он сделал паузу, чокнулся с Григорием, который молча слушал нас, и выпил. — Ты только списки подготовь, чего хочешь. Земли у Александрийска отрежь побольше, у Курмыша тоже, в сторону Большой Орды.

И он стал перечислять, загибая пальцы.

— Земли по Суре ниже Курмыша, вёрст на пятьдесят, до самых засек. Там теперь никто не нападёт, Орды нет, а земля пустая, и казне она не стоит ничего. Леса под Александрийском, бортные и строевые, по обоим берегам реки. Рыбные ловли на Волге, под Сараем, где Пётр будет ставить город и где рыбу берут сетями, как сено вилами. Деревни с людьми, потому что пустошь надо заселять. Льготу от податей и от мыта требуй не меньше чем на десять… нет, на пятнадцать лет, на всё, что идёт из Александрийска и в Александрийск. — Он сделал паузу. — Москва тебе это отдаст, — сказал князь. — Земли у неё столько, что она её сама не видела, и такую землю отдать проще, чем серебро из сундука.

Тут было над чем подумать.

Насчёт земли у Курмыша он был прав, и насчёт деревень тоже, людей я и сам ценил выше пустошей. Только у меня в голове была карта, которой не было ни у кого в этой горнице.

— Андрей Фёдорович, — сказал я. — А если я попрошу соль?

— Какую соль?

— Вычегду. Низовья Вычегды, под самой Двиной. Там соляные ключи, варницы можно ставить десятками. И Пермь Великую, Каму с Чусовой.

Князь посмотрел на меня, потом на Григория.

— Пермь? Это ж край света.

— Месяц пути.

— Месяц пути, — повторил князь. — Там вогуличи, туда и епископ без дружины не ездит. Кто там будет сидеть?

— Мои люди. Курмышские, у кого родни нет.

Про себя я знал больше, чем говорил. В моей истории на соли с Вычегды поднялся род с моей теперешней фамилией, и поднялся так, что через сто лет снаряжал за Урал казаков на свои деньги. На Каме и Чусовой под землёй лежала руда, какой на Руси никто ещё не видел, и лес стоял такой, что его хватало на всё.

Князь долго молчал.

— Пермь, — сказал он наконец. — Соль… если это так, то врагов у тебя станет ещё больше. Но и ты силой обрастёшь немалой. Казна отдаст тебе этот край света с радостью, потому что у неё самой до него руки не дойдут ещё лет сто. А вот про Курмыш и про льготу от мыта торгуйся. Это они пожалеют отдавать.

(От авторов: соляные промыслы на Вычегде, у Соли Вычегодской, в действительной истории поставил Аника Строганов в 1515 году, а в 1558 году Иван Грозный пожаловал его сыну Григорию пустые земли по Каме и Чусовой. Пермь Великую Москва взяла под руку в 1472 году, походом князя Фёдора Пёстрого, это предстоит сделать Дмитрию… или его людям.)

Мы просидели ещё с час. Я складывал список в уме, князь поправлял, а отец наливал. Потом тесть начал зевать, и я сказал, что пойду отдыхать.

Постелили мне в гостевой, на перине, и я уснул, стоило мне принять горизонтальное положение.

Утром я отправил Прохора к Воиславу.

Наказ был простой: курмышские сотни, которые ещё стояли в Кремле, возвращать в Александрийск. Ближняя сотня была давно сформирована и насчитывала четыреста воинов, и этого Кремлю хватало с запасом. Разговор об этом у нас с Марией и Воиславом был ещё до похода. Правда, я понимал, что со стороны… особенно после вчерашнего, выглядело это как продолжение спора с казной, и я понимал, что в Кремле это так и прочтут, но мои люди нужны были мне дома, а у Ивана были свои.

Выехали после заутрени. Я, Григорий и князь Бледный, десяток моих да полусотня княжеских. У тестя была своя дружина, и он взял половину.

Полдня скачки до Александрийска у нас растянулись на день. Князь ехал шагом и каждую версту трогал поясницу. Я его не торопил. Григорий ехал рядом с ним, и они о чём-то вели неспешную беседу.

Стены Александрийска показались, когда солнце уже садилось за лес.

Я увидел их с дороги за версту, две каменные башни и стену между ними, и на стене уже стояли люди. Нас заметили раньше, чем мы заметили их. Ворота были открыты, и из ворот на дорогу шёл народ.

Впереди шёл Ратмир, в одной рубахе, и фингал, полученный на пиру у Великой княгини, доцвёл до жёлтого. За ним одноглазый Глав, мой начальник тайных дел, дружинник Некрас и мастер литейных дел Доброслав. Богдан, глава моей охраны, вёл людей, и они стояли по обе стороны дороги, как стояли бы для Великого князя. Дальше шли дружинники и рабочие, в толпе я увидел и Леонардо. За восемь месяцев он раздался в плечах и отпустил волосы, рядом с ним стояли его земляки, литейщик Томмазо и рисовальщик Якопо.

Я слез с мерина за сотню шагов до ворот и пошёл пешком.

Ратмира обнял первым. Хотя виделись совсем недавно, но этот жест показывал моё особое к нему расположение. Потом обнял Глава. Некраса хлопнул по плечу. Богдан поклонился в пояс, и его я тоже обнял. Потом он увидел князя за моей спиной и поклонился ещё раз.