Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 41

Я слез с мерина и сел рядом. Отец протянул кувшин, я отхлебнул. Рассол был огуречный, с укропом, и вторая кружка за утро пошла лучше первой.

— Князь где?

— Одевается. Полчаса уже одевается. Мы с ним вчера, знаешь… в общем, за тебя пили. Долго.

— Я заметил.

Князь Бледный вышел на крыльцо, когда мы допили рассол. Был он в тёмном кафтане и в шапке, и лицо у него было опухшее. Он посмотрел на нас обоих и спросил не осталось ли ещё.

Мы покачали головой и Бледный крикнул слуг, которые принесли всем троим квасу. И когда мы опустошили кувшины, он сказал.

— Ну, вроде, поправили здоровье. Теперь не стыдно и к Алене показаться.

Симонов монастырь стоял за Торгом.

В ворота мы прошли пешком, коней оставили Прохору. У ворот сидели нищие, десятка полтора. Князь, не глядя, сунул ближнему горсть пул (медных монеток), остальные потянулись к нему. Погост был за собором, с северной стороны. Над могилой Алёны лежала белокаменная плита, и буквы на ней за три года успели потемнеть от дождей. Рядом с плитой стояла молодая липа, которую посадил Григорий, и она уже выросла мне по плечо.

Старый священник пришёл сам, с кадилом и книгой. Мы встали вокруг плиты, князь в головах, мы с Григорием по бокам, и сняли шапки.

Лития была короткой. На словах «Со святыми упокой» у меня что-то дёрнулось под рёбрами, как дёргалось здесь каждый раз. Князь стоял прямо, но я видел, как он держится рукой за край плиты. Он старел на глазах, и я видел это как лекарь.

Григорий стоял без шапки и молчал. Шапку он держал в крепко сжатом кулаке.

Кутью вынес монастырский служка, в деревянной миске, с мёдом и изюмом. Мы съели по три ложки. Четыре свечи поставили у изголовья плиты, ветер их гасил, и Григорий заслонял огоньки ладонью, пока воск не схватился.

Священник ушёл, князь с Григорием отошли к липе, и я остался у плиты один.

С Алёной я разговаривал про себя, без слов. За три года я научился делать это, не шевеля губами.

— «Ну вот, Алёнка, я пришёл», — сказал я ей.

Про плен сказал в две фразы, а про дыбу и камчу говорить не стал. Что бежал, что Ива привела за мной войско и что сестра выросла такой, какой Алёна и хотела её видеть.

— «Ане пять и… глазами она вся в тебя. Красивая у нас дочь».

Потом немного рассказал про Анфису и Юру. После подошёл к главному.

— «У меня родилась дочь. От Олены. Она три года растит наших девочек, как своих, ты бы это оценила. Назвали Ариной, писать буду Строгановой. Что будет дальше, я не знаю и обещать не стану. Обещаю одно: девочек выращу, всех троих. И Сашку бы вырастил, если бы ему дали родиться».

На этом я замолчал.

Ответа я не ждал. Постоял ещё с минуту, надел шапку и пошёл к липе.

Обратно ехали шагом.

Князь ехал слева от меня, Григорий чуть позади, и я подумал, что отец это сделал нарочно.

— Андрей Фёдорович, — сказал я. — Мне надо тебе кое-что сказать, пока мы не доехали.

— Говори.

— У меня родилась дочь. На днях, в Александрийске… от Олены.

Князь не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, а пальцы его сжали повод. Конь под ним мотнул головой. Шея у князя над воротом пошла пятнами. Так он молчал шагов двадцать, и я молчал тоже. Григорий сзади даже не кашлянул.

— Поздравляю, — сказал он. — Как назвали?

— Арина.

— Арина. Хорошее имя. — Он помолчал. — Здорова?

— Здорова. Отец говорит, что крикливая.

— Крикливые живучие. У тебя, Дмитрий, уже три девки, — сказал он. — А у Ярослава одна Катя. И что-то он не торопится радовать меня внуками. — Он наконец повернулся ко мне. — Ты скажи ему при удобном случае. Я хочу увидеть внука, который в своё время примет род.

Юра был у нас обоих в голове, и ни один из нас его не назвал. Князь смотрел в сторону Неглинной, и я смотрел туда же.

— Скажу, — пообещал я. — При первом же случае.

Мы минут пять ехали молча.

— Андрей Фёдорович, приезжай в Александрийск. На девочек посмотришь, на всех троих. Аня по тебе скучает.

Князь думал долго.

— Съезжу, — сказал он. — Обязательно съезжу.

— Ну, вот и отлично. И я, как только решу с возвратом денег за поход, заеду за тобой. Вместе поедем.

— Сколько это займёт? — спросил князь.

— Постараюсь сегодня-завтра получить ответ. И сразу в Александрийск.

— Сегодня-завтра, — повторил князь, и в голосе у него было что-то такое, чего я тогда не разобрал. — Ну-ну.

Григорий сзади хмыкнул, и больше до самого подворья никто ничего не сказал.

До вечерни я просидел у Бледных, а когда вернулся мне сообщили, что Великая княгиня ждёт меня в кабинете. Что там будут Великий князь, Василий Иванович Ощера, Алексей Васильевич Шуйский и владыка Варлаам.

У меня сразу появилось какое-то нехорошее предчувствие.

В кабинете горели четыре свечи. Иван Иванович сидел в кресле матери, Мария рядом, на лавке, в тёмном летнике. Варлаам занял угол под образом, и посох стоял у него между колен. Шуйский стоял у окна. Ощера сидел за столом с толстой тетрадью.

Я поклонился Ивану в пояс, потом остальным, и мне показали на лавку напротив.

— Дмитрий Григорьевич, — начал Иван. Перед ним лежал лист, и читал он по нему, не поднимая глаз. — Мы с Великой княгиней и с Думой смотрели казну. Денег в казне почти нет. На сегодня серебром… — он запнулся на цифре.

— Четыре тысячи двести, князь, — подсказал Ощера из-за стола.

— Четыре тысячи двести, — повторил Иван, и указал на Ощеру. — Василий Иванович скажет остальное.

Тот открыл тетрадь.

— Ивангород за год взял одиннадцать тысяч с лишним. Галера, триста человек, пристань, стена. Большак от Москвы к Новгороду три тысячи четыреста. Ростов пять тысяч, последнюю треть отдали в этом году. Жалованье и корм войску за зимний поход — тринадцать тысяч шестьсот. Вира семьям павших — две тысячи с лишним. Сарай и четыре крепости по Итилю — смета семь тысяч, из них ещё не выдано ничего. — Он поднял голову. — До Покрова из четырёх тысяч половина уйдёт на жалованье.

— А шесть тысяч из Сарая?

— Ушли на корм войску, когда оно шло домой. Ещё в мае.

Я посмотрел на Марию.

— Все думали, что поход даст больше, — сказала она. — Ты тоже так думал, Дмитрий Григорьевич. Никто не ждал, что Сарай будет пуст. Братья-ханы два года резали друг друга, Ахмат оставил казну на Суре, а остатки ордынцы просадили в набеге на Литву, откуда вернулись ни с чем.

Тридцать две тысячи семьсот рублей, и это по октябрю. Кирасы на две с половиной тысячи человек, порох, кухни, сани. Всё это я сводил зимой при лучине и каждый вечер говорил себе, что казна вернёт. Мне это обещали в Думе осенью, и Шуйский тогда кивал громче всех.

— «Кинули, — подумал я, — как сказали бы в моём веке. Просто и без затей».

— Вы меня обнесли, — сказал я. — Как чаркой за столом. Все пьют, а до меня не дошло.

— Дмитрий… — начал Шуйский.

— Погоди, Алексей Васильевич. — Я смотрел на Ивана. — Князь… Осенью мне при боярах обещали вернуть всё, что я положу в поход. С долей добычи сверху. Я положил тридцать с лишним тысяч, и с октября набежало ещё. Твоё войско ходило в моей стали и ело с моих кухонь. Большую Орду я привёл тебе под руку, в Сарае сидит князь Пётр и к осени приедет присягать. С Рязанью я договорился, грамота лежит на этом столе. И в итоге что? Фигу?

— Долг не отменён, — сказала Мария. — Он отложен.

— До каких пор?

— Можно частями, — сказал Шуйский от окна. — По тысяче в год, а как пойдёт рязанский выход, так и больше.

— По тысяче в год это тридцать два года, Алексей Васильевич. Мне будет под шестьдесят.

Варлаам кашлянул в углу. Кашлял он всегда перед тем, как сказать мне что-нибудь неприятное, и за двенадцать лет я этот кашель выучил.

— Сыне, — сказал он. — Смирение. Помнишь, ты сам пришёл ко мне и сказал: владыко, ставь школы при соборах, серебро моё. Потом малый собор, потом стекло церквам. Никто тебя за руку не тянул. Бог воздаст.