Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 40

Мне постелили в Кремле, в гостевой спальне, куда вёл тайный ход, но, как я и думал, Мария ночью не пришла. И скорее всего это было к лучшему. Потому как, когда я лёг на спину, то слушал, как гудят в голове колокола, хотя они явно отзвонили.

В общем, я перепил.

Утром ни о какой Думе речи не шло.

По переходам ходили тихо. Бояре стали выползать только к полудню, а на крыльце стоял жбан с рассолом, к которому выстроилась очередь, как к причастию. Бодрый Прохор, который вчера не пил, доложил, что курмышские в порядке, что Григорий Осипович, как только отперли ворота, уехал на подворье Бледного вместе с князем, и что оба бодро держались в седле.

— «Вот что значит старая гвардия… — подумал я. — Сидели всю ночь и утром ещё в седло смогли сесть».

Тем не менее дела не ждали.

Я умылся холодной водой, выпил кружку рассола, доел на ходу вчерашний пирог и пошёл к Великой княгине.

Кабинет Марии был в её половине, за двумя дверями и двумя воинами из Ближней сотни. Подойдя поближе я вынул грамоту из-за пазухи, расправил и постучал.

Глава 16

Мария подняла голову, когда я вошёл, и первым делом посмотрела на пергамент у меня в руке.

— Это, я так понимаю, грамота от князя Рязанского?

— Да, — ответил я.

— Давай, — сказала она.

Я положил грамоту на стол. Она развернула её, прижала углы чернильницей и книгой и стала читать. Я стоял. Сесть мне не предложили, и кружку с квасом, которая стояла у её локтя, тоже. Хотя признаюсь, после ночных гулянок от кваса я не отказался бы.

Читала Мария медленно, водя пальцем по строкам, и ни разу не подняла глаз. Дочитав, вернулась к началу и прочла ещё раз.

— Садись, Дмитрий, — наконец сказала она.

Я сел на лавку напротив и подождал.

— Ты наобещал больше, чем мог себе позволить. — Она подвинула ко мне край пергамента. — Выход (дань)… про половину спорить не стану. А пять лет льготы откуда? Это двести пятьдесят рублей в год, за пять лет тысяча с четвертью серебром. На стены ему, видите ли. Стены Переяславля ты ему же сам и поставишь, своими мастерами, а платить за них будет моя казна.

— Казна платит двести пятьдесят в год, а получает рубеж на Дону и половину мыта с Оки и с Дона.

— Это по-твоему.

— Я умею считать.

— Знаю, — покачала она головой, и опустила палец к следующему пункту. — Сыну князя сейчас шесть. Ты, я так понимаю, решил дать ему ещё два года провести с семьей. — Я кивнул. — Ди-ма… за два года в Рязани может перемениться всё, и кто сможет обещать, что Анна его отдаст? Это может быть опасно.

— Знаю. Поэтому это записано рукой рязанского боярина. Если не отдадут, слово нарушат они.

— Пронск, — продолжила она.

Вот тут я подобрался.

— Пронск, — повторила она, — ты оставил «на решение Великой княгини». Дмитрий Андреевич вчера сидел в трёх шагах от тебя и ел лебедя. Пронск — его вотчина, там могилы его отца и деда. А рязанцы теперь будут ждать, что Великая княгиня отнимет у своего боярина родовое гнездо и отдаст его брату молодшему.

— Я написал «решит Великая княгиня». Это значит, что Пронск остаётся за Пронским, пока ты не решила иначе. Но я сразу сказал Василию Ивановичу, что ты на вряд ли на это пойдёшь.

— Ясно, свалил всё на меня.

— Да, — не стал я отпираться.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня без улыбки.

— Что ты ещё пообещал Рязанскому? — спросила она.

— Ничего. — И тут же добавил. — Однако, если он присягнёт твоему сыну, я согласился начать с ним дело.

— Расскажи поподробнее.

— Князь хотел общего дела. Ему нужен доход, чтобы род не захирел. Я согласился, но поставил условие: мастреская встанет только после того, как грамота между Москвой и Рязанью будет подписана. Теперь князь сам хочет мира, потому что мир ему выгоден лично. Это рычаг, Маша. Я положил свою половину в залог вашей грамоты.

— Нашей, — сказала она.

— Нашей, — повторил я.

Она немного помолчала.

— Я хочу услышать, что воевода Великого князя знает, где кончается Москва и начинается боярин Строганов.

Мария была чем-то недовольна. И мне не понравился её тон.

— Воевода знает, — ответил я. — На Орду я ходил на свои деньги.

Мария не ответила. Она отодвинула кружку подальше от края.

— Пронский сегодня с утра просил приёма, — сказала она. — Первый раз за год. Я назначила ему на завтра и ещё не знаю, что скажу.

В дверь постучали.

— Кто? — спросила Мария.

— Я, матушка.

Дверь открылась, и вошёл Иван Иванович.

Я встал и поклонился в пояс.

— Сиди, Дмитрий Григорьевич, — сказал он, придвинул табурет к креслу матери и сел. — О чём разговор?

— О рязанской грамоте, Великий князь, — ответил я и в двух словах рассказал условия.

Он слушал и кивал. Кивал он в тех местах, где кивала бы мать.

— Отдать им Пронск, и делу конец.

— Один город и один боярин, — нахмурился я. — Дмитрий Андреевич в Думе не последний человек. Отдашь Пронск, и в Думе каждый будет знать, что вотчину можно забрать у любого, стоит соседу попросить.

— Мне кажется, присоединить целое Рязанское княжество ценой одного города крайне выгодно, — сказал Иван.

Мария молчала и смотрела на сына. Я подумал, что она ждёт, куда он вырулит.

Я же молчать не собирался.

— Мне кажется, Великий князь, это поспешное решение.

— Тогда что ты предлагаешь? — наклонив голову спроси Иван.

Вот это был правильный вопрос.

— Великий князь, власть держится на противовесах. Один боярин присматривает за другим, Рязань держит Литву на расстоянии, а Москва держит всех. Ты можешь велеть рязанцу, и он исполнит, а потом станет искать, кому на тебя пожаловаться. А если ему выгодно с тобой дружить, он будет стараться без приказа. Пронский будет помнить, кто за него заступился, если вотчину оставят ему. В Дубке встанет наша застава с пушками, и каждая лодка, что пойдёт по Дону на Азов, пройдёт мимо твоих пушек. Моя задача и задача твоей матери собрать к твоему венчанию на престол как можно больше таких рычагов. Чтобы ты сел на престол, а под рукой у тебя всё уже было прилажено.

— Это всё долго, — сказал он наконец.

— Долго, — сказала Мария. — Поговорим об этом позже, втроём. Сейчас ступай, Ваня, тебя ждёт Ощера с грамотами.

Он встал, и я встал тоже. У двери он обернулся, кивнул мне и вышел.

Дверь закрылась, и Мария выдохнула.

— Улиту я отослала, — сказала она без всякого перехода, и я не сразу понял, о ком речь. — Девка стала забывать своё место.

— И?

— Увезли в Псков. Там выдали замуж за купца. Он небогатый, зато молодой и не пьёт. Приданое я дала хорошее, тридцать рублей и шубу. Все довольны.

— Есть у него кто-то новый? — показал я на дверь, в которую недавно вышел Иван.

Мария усмехнулась и потянулась к кружке. Выпила квас, тот, который я ждал всё утро, и поставила кружку пустой.

— Есть. И в этот раз сам выбирал. Дочь дьяка из людей Оболенского, чернявая и смешливая, на Иву ничем непохожа. Может, детская его любовь и прошла.

— «Вчера на площади кивнул, и всё, — подумал я. — Похоже, что прошла».

— Вечером, — сказала она уже другим голосом. — В горнице. Поужинаем.

— Приду.

— Дмитрий.

— Что?

— Ты сильно на меня злишься?

— Нет. Ты за Москву, и я за Москву, только сходимся не во всём.

Она хотела сказать ещё что-то, но только махнула рукой на дверь.

Подворье Бледного стояло за Неглинной (река), и ехать до него было с четверть часа. На крыльце сидел Григорий в одной рубахе и держал глиняный кувшин обеими руками, как держат младенца. Увидев меня, он поднял кувшин в знак приветствия и отхлебнул.

— Сын, — сказал он. — Живой?

— Живой. А ты?

— Голова болит.