Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 39

— Отцу что-то написать? — спросила Ива, забирая перо.

— Отцу утром пошлю всадников, на словах.

Теперь Ратмир стоял передо мной с письмом за пазухой.

— Олене отдашь в руки, — сказал я. — Инну отправь к ней сразу. Про плен в доме ни слова. И ещё одно. — И на моём лице расплылась улыбка. — Помнишь, кому в доме первой скажешь про дворянство?

Он посмотрел на меня, и синий глаз у него сощурился.

— Жене своей. Чувствую сегодня она будет как никогда счастлива.

Мы обнялись и Ратмир полез в седло.

Ива тоже обняла меня на прощание. Она хотела остаться в Кремле, но мне будет спокойнее, если её тут как раз-таки не будет.

— Ты только недолго, — сказала она мне в плечо. — Мама спросит, а я что скажу?

— Глафире скажешь, что скоро вернусь.

Она подумала, стукнула меня кулаком и отпустила. Колонна пошла по дороге, и я стоял на берегу, пока отара не скрылась за поворотом. Овцы уходили последними, как и всюду.

Со мной остался Прохор с двумя десятками.

Если бы меня спросили, чего я хочу, я бы сказал: сесть на гнедого и поехать следом. Полдня скачки, и я дома, где Олена и дочь, которую я ещё не видел, где Аня с Анфисой и мальчишки, отец, Леонардо с чертежами и моя постель.

Только дел в Москве было столько, что я начал их считать, стоя на берегу, и сбился.

Первое и главное: казна должна мне больше тридцати двух тысяч семисот рублей за поход, и эту цифру я помнил лучше, чем дни рождения детей. Обещали вернуть после победы. Победа была.

Второе: грамота рязанского князя, которую я вёз за пазухой от самого Переяславля, и её надо было отдать Марии и обсудить, пока рязанцы не прислали своих послов.

Дальше шла Боярская дума с долями добычи и полона, и делить без меня там было нельзя, потому что я один знаю, кто сколько сделал.

Потом список пошёл в разнос. Пронск, который рязанцы просят себе, и Пронский, который хоть и поставлен наместником в Великий Новгород, но свой город ни за что не отдаст.

Потом вопрос земель в Сарае — кому и сколько.

Пётр должен был приехать присягать летом, и необходимо решить вопрос как его встречать, чтобы обошлось без обид с обеих сторон.

Поместья курмышским, живым и вдовам павших. Имена на памятник. Ивангород, Лёва и корабли, о которых я с ноября не слышал ни слова. Мельница с рязанцами. Василиса в Казани с её болезнью и Яков с его гордостью.

Дел было много, и я не знал за что браться. С таким списком в моём прошлом веке люди ложились в клинику с нервным истощением.

— «Неделя, — сказал я себе. — Неделя на всё, и домой».

Я тогда ещё в это верил.

Пир в тот же вечер устроили в большой столовой палате дворца.

Старая деревянная палата с низкими балками и окнами в слюде. Внутри было жарко, как в бане. Во главе сидел Иван Иванович, по правую руку Мария, по левую Варлаам. Меня посадили рядом с Марией.

Бояре сидели по чину, и на то, чтобы рассадить их, у кравчего ушло полчаса. Данила Дмитриевич (Холмский) постарел и сидел, опираясь на стол.

Внесли лебедя, потом осетра в сажень длиной, которого несли четверо, потом пироги, гуся и уху. Гусляры в углу играли, пока не загремели чарками, после чего их не стало слышно.

Здравицы шли по порядку: за Великого князя, за Великую княгиню, за победу, за воеводу Строганова. На последней вставали все, и я вставал с ними и кланялся на четыре стороны. Над павшими Варлаам прочёл короткую молитву, и гусляры на это время положили ладони на струны.

Шуйский, сидевший через двоих от меня, наклонился и сказал вполголоса, что в Думе будут спрашивать про доли, что московские полки хотят считать по сабле, а тверские и казанские по тому, кто где стоял. Я ответил, что подумал об этом ещё в Сарае, и у меня всё записано. Он кивнул и больше не спрашивал.

Данила Дмитриевич подошёл ко мне сам… обнял. Мы немного пообщались, и он вскоре вернулся на место.

Пронский сидел через стол наискосок и на меня поглядывал.

Я встал, подошёл к нему с чаркой и поблагодарил за Барса. Сказал, что на этом коне сестра ушла от смерти в засаде, а потом на нём же привела ко мне войско, и что лучшего коня у меня не было. Дмитрий Андреевич встал тоже, выпил, обнял меня. Благодарность он принял, а взгляд у него остался прежним, и я понял, что про рязанскую грамоту он уже знает. Слух дошёл до Москвы раньше меня, и Пронск в нём стоял первым словом.

— Поговорим, Дмитрий Андреевич, — сказал я ему. — Я за тебя.

Его взгляд тут же потеплел.

— Поговорим Дмитрий, и… спасибо, — ответил он и сел.

Один из бояр, которого я помнил по Думе, подсел ко мне с чаркой и завёл разговор о Хаджи-Тархане. Начал издалека, потом спросил: правда ли, что меня водили на дыбу. Я сказал, что правда. Он спросил, что я на ней говорил.

Я посмотрел на него. Друзьями мы не были, и с бухты барахты подходить и задавать такой вопрос… я не знаю, на что он рассчитывал. Тем не менее я не послал его в далёкое эротическое путешествие.

— Сказал, что русские бояре не чувствуют боли.

Он усмехнулся и ушёл.

Князь Бледный приехал с опозданием, когда сняли лебедя.

Я увидел его в дверях и встал. Андрей Фёдорович поклонился Великому князю наскоро, от дверей, на бояр не глянул вовсе и дошёл до меня. Обнял, потом ткнул кулаком в бок.

— Исхудал, — сказал он, — как есть исхудал. Это что ж такое, боярин? Тебя что, в Орде не кормили?

— Кормили, князь. Только редко.

— Редко, — он снова обнял меня и держал. — Господи, живой. Ярослав мне писал, и я уж, грешным делом, думал… всё. К Алене отправился на небеса.

— Рановато мне туда, — произнёс я.

— Конечно рано! — тут же сказал тесть. — У тебя дети! Отец живой… неправильно уходить к Богу раньше родителей. Ой, как неправильно…

Он скривился, судя по всему, у него болела поясница, это было видно по тому, как он стоял, и он всё равно стоял. Потом сел рядом, велел подать себе чарку и стал ругать меня за Казань и за то, что я не написал ему из Сарая сам. Ругался он так, что бояре вокруг отворачивались и прятали улыбки, а я сидел и слушал, и мне было хорошо.

Мария ушла из палаты раньше всех, вместе с сыном, затемно. Проходя мимо, она ничего мне не шепнула, только посмотрела, и я понял: сегодня ночуем порознь.

На этом приятные свидания не закончились. Григорий приехал поздним вечером, когда со столов уносили осетра.

Он вошёл в палату, когда половина бояр уже дремала на лавках, а другая половина допивала.

Он прошёл через палату и стиснул меня так, что у меня затрещали рёбра.

Потом он отпустил. Взял меня за плечи, отодвинул на длину рук и долго смотрел мне в глаза, не моргая. Губы у него под усами были сжаты.

Потом он сказал:

— Мой сын.

Больше он ничего не добавил.

Я кивнул. Говорить я тоже не мог.

Мы сели в стороне от стола, на лавку у стены, и первые минуты он только смотрел на меня и качал головой. Потом я начал спрашивать, и он ожил.

Олена была здорова. Роды принимали повитухи, а Федор был рядом. Девочка родилась крупная, с голосом, которым можно будить казарму, и кричала так, что Юра спросил, нельзя ли её обратно. Глазами, сказал отец, в меня… голубыми. Аня с Анфисой от люльки не отходили. Анфиса сказала, что это её дочь, а Аня настаивала, что общая.

— Отец, — сказал я. — Ты знал про Олену с зимы.

— Знал.

— И не написал.

— Олена просила не писать. Сказала, сама скажет, когда вернёшься. Не хотела, чтобы ты в походе голову ломал. — Он посмотрел на меня. — А потом пришёл Фёдор с вестью… — он тут же добавил: — Я ей не сообщил про плен. Она и сейчас ничего не знает.

Я кивнул, и Григорий тяжело вздохнул. При этом смотрел на свой кулак.

— Два месяца я не знал, жив ты или нет. По ночам выходил на стену и стоял. — Он положил мне руку на плечо. — Ты меня, Митя, больше так не пугай.

— Постараюсь.

— Уж постарайся, — сжал он пальцы.

Потом Бледный увидел нас, крикнул, и Григорий поднялся. Они обнялись и сели рядом. Пили они вдвоём до глубокой ночи. Я к ним подсаживался дважды, мне наливали, а я уходил, потому что пить с ними наравне мне было ещё рано.