Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 30

В предбаннике Фёдор Юрьевич взял жбан с пивом и разлил по пяти кружкам, Ратмиру тоже. Хотя я заметил, как боярин сомнением посмотрел на него… словно обдумывал: «А не до хрена ли чести?»

Но он сделал правильный выбор.

— Рассказывай, боярин, — тем временем обратился он ко мне. — Мы тут слухами живём. Одни говорят тебя в Хаджи-Тархане на кол посадили, другие, что в Крым продали. А ты сидишь перед нами, и нас распирает любопытство, как было на самом деле.

Я рассказал коротко, в десяток фраз. Мол, из Казани пришло письмо с краденой печатью, и я на него клюнул. Что нас ниже Казани ждали две сотни, был короткий бой, и как очнулся уже пленником. В Хаджи-Тархане я побывал у двух ханов по очереди, и второй оказался хуже первого. Бежал… а в степи меня подобрало войско Хасана и Ярослава. Про Мансур-бека и его посольство я тоже рассказал.

Шиловский слушал, подавшись вперёд, и когда дошли до момента краденой печати спросил, как её сумели вынести. Я ответил, что через повариху, и он покачал головой, снова потянулся к кувшину.

— Мансур-бек, — сказал он, когда я замолчал. — Я его помню. Он при Ахмате ещё ходил, к нам приезжал за выходом (данью). Умный был старик.

— Был, — сказал я.

Бояре и князь переглянулись. Про смерть карачи они хотели узнать больше. Но видимо решили, что это не основная тема сегодняшней встречи. Было очевидно, что мы друг к другу приглядываемся. Фёдор Юрьевич спрашивал про Александрийск. Сколько дворов и правда ли, что я приладил к водяному колесу приблуду, которая сама пилит бревно на доски. Я ответил, что правда, четыре доски из бревна, и он замолчал. Губы у него шевелились, он прикидывал, сколько это в день. Потом спросил про стекло. У него на дворе было два окна со стеклом, которое привезли из Москвы, и он хотел знать, почём оно в Александрийске без купеческой накрутки. Я назвал цену. Он посмотрел на меня так, будто я его только что обокрал, и налил себе ещё.

Шиловский спрашивал про лекарей. Сколько их у Фёдора, чему учат и правда ли, что женщин учат принимать роды по-новому. Потом перешёл на Ивангород.

— Говорят, на Неве город ставят и готовятся строить корабли.

— В этом нет секрета, — ответил я. — Правда… я ушёл в поход в ноябре, Василий Григорьевич, и с тех пор ни в одном письме эта тема не поднималась. — Я усмехнулся. — В общем, что там с городом узнаю, когда доеду.

Это была правда. Лёва строил на Неве, когда я уходил, а что он построил за восемь месяцев я мог только гадать.

Шиловский кивнул и стал подбираться к мыту (пошлине) на Оке. Я понял, куда он ведёт, и князь тут же вмешался.

— Василий Григорьевич, — негромко сказал он, — о делах завтра. Сегодня баня.

Шиловский закрыл рот и молча кивнул.

Потом Ратмир повёл меня париться во второй раз. Он поддал, уложил меня и прошёл веником по спине, а когда я сказал «хватит», вывел в сени и вылил на меня ушат холодной воды. Я заорал громко, на всю баню. Тело сжалось в кулак и разжалось, и внутри стало легко, как не было давно. Потом он отвёл меня обратно в парную и прошёлся веником ещё раз, уже с оттяжкой.

— Смотри, боярин, как бы я его у тебя не сманил, — сказал князь, глядя, как Ратмир складывает веник. — Такие ближники на дороге не валяются.

Сказано было в шутку, но… в каждой шутке есть доля шутки, а остальное всё правда.

— Не сманишь. Он мой друг, а дружба не продается.

Ратмир сделал вид, что ничего не слышал, и пошёл за моей рубахой.

Из бани я вышел сам. Ноги держали. На дорожке было прохладно, и новая кожа на стопах чувствовала каждую щель между плахами. Над Трубежом стоял туман, и за ним, на другом берегу, лаяла собака. Я постоял с минуту, пока Ратмир выйдет.

— Ты же не пошёл был под руку Рязанского князя?

— Нет, конечно. Ты всё правильно сказал.

* * *

Через час мы сидели в горнице.

Пир был малым кругом, человек на десять. Князь во главе стола, я по правую руку от него, Фёдор Юрьевич и Шиловский напротив, дальше ещё трое бояр, которых мне назвали и которых я тут же забыл. Ратмира я снова представил своим ближником, для тех, кого не было с нами в бане. И тут же князь кивнул кравчему (боярину, что ведал столом и чашей), и Ратмира посадили рядом со мной. Он сел, положил ладони на стол и посмотрел на них. Бывший рязанский дружинник сидел за столом рязанского князя. Я видел, что он доволен, и не стал ему мешать.

Начали с хлеба и соли. Потом внесли на блюде лебедя, целого, с перьями, воткнутыми обратно в хвост, и кравчий мастерски нарезал куски. За лебедем пошли пироги с рыбой и с капустой, уха из стерляди, жареный гусь, каша с мёдом. Квас стоял в кувшинах, ставленый мёд (выдержанный годами в бочках) подавали в серебряных чарках. Гусляра не было, и слава Богу. Говорить хотелось больше, чем слушать его трели.

Князь посылал хлеб от себя. Отламывал и давал кравчему, и тот нёс ломоть вокруг стола, хотя идти было два шага, сначала мне, потом Ратмиру, и по горнице прошёл шёпот, когда ломоть дошёл до Ратмира. Пили здравицы. За Великого князя Ивана Ивановича, за князя Рязанского, за взятие Сарая, за меня. За Ратмира тоже пили: Фёдор Юрьевич встал с чаркой и сказал: «За ближника боярского, который хана не испугался». Ратмир поднялся, поклонился и выпил до дна.

Мёд был крепкий. Я это понял после второй чарки, когда свечи на столе стали чуть шире, чем были, и дальше пил квас. Голова мне завтра нужна была ясная.

Один из трёх бояр, которых я не запомнил, спросил через стол про Хасана. Какой он из себя и правда ли, что летом сам едет в Москву бить челом. Я сказал, что умный, зовут его теперь Пётр, и присягать Великому князю он поедет сам, своей волей. За столом замолчали. Вчерашний ордынский хан на московской службе здесь ещё не укладывался в головах. Князь сказал, что это мудро. Остальные посмотрели на него и закивали.

Я ел много, за всю дорогу от Сарая столько не съел. Ярослав обещал, что мясо мы наедим, и начинать было пора.

Пока мы сидели, женщины ушли в баню. Об этом сказал слуга, когда я спросил, где Ива. Княгиня повела их сама.

Князь под конец спросил, сколько мне нужно дней, чтобы отдохнуть. Я сказал, что три. Он кивнул и сказал, что этого времени достаточно, чтобы всё обсудить. Я кивнул.

Разошлись за полночь. Ратмир довёл меня до двери и ушёл к себе, и я слышал, как он долго возился за стеной, прежде чем лечь.

* * *

Я уже лежал на перине, голова на подушке, и на столе у окна догорала свеча, когда слуга постучал и ввёл Инну.

Она была в чистой рубахе и в платке, с мокрыми волосами, и несла корзинку со склянками. Слуга поклонился и закрыл дверь снаружи.

— Жив? — спросила она.

— Жив. Как баня?

— Хорошая баня, — она поставила корзинку на лавку. — и посидели душевно.

— О чём говорили? — спросила я.

— Больше Ива с княгиней. Она расспрашивала твою сестру про ратное дело. А та ей охотно отвечала.

— А ты?

— А мне достался допрос про роды. Сколько приняла, сколько потеряла, как режу, зачем мою руки щёлоком. Она умная, эта Анна Васильевна. Спрашивала с толком и ничего не пропускала. Детей она ещё хочет, это я поняла сразу.

— Почему поняла?

— По тому, как спрашивала. Женщина, которая детей больше не хочет, спрашивает про чужих. Эта спрашивала про себя, только называла других.

— Нурбану с вами была?

— Да. Она сидела на нижнем полке, подавала ковш и молчала. Браслеты она, умница, сняла перед баней. — И, будто я не знал, пояснила мне. — Служанки ведь с браслетами не ходят.

Я кивнул.

— Сыновей показала?

— Показала, когда вернулись в терем. Красивые мальчишки растут. — Она сделала паузу. — Ладно, садись, снимай рубашку.

Руки я поднял сам, медленно, а ворот тянула она. Потом открыла склянку, и начала с плеча, с рубца от стрелы. Пальцы у неё были тёплые после бани.