Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 29

Низенький лысый слуга шёл впереди и открывал двери. Переход был крытый, с резными столбами, и через щели между досками было видно двор. Ратмира поселили в соседней комнате, через стену, а дружинников устроили внизу, при конюшне.

Горница была большая, шагов десять на восемь. Окно было одно, слюдяное и оно выходило на Оку. Вдоль двух стен шли лавки под сукном, в углу белела нетопленая печь. В красном углу под образом Спаса горела лампадка. У стены напротив окна стояла настоящая кровать на точёных ножках, с периной в две ладони и подушками в белых наволочках. Пол был выскоблен так, что в него можно было смотреться.

После шатра и телеги я на такое и не рассчитывал.

— Воды принести, боярин? — спросил слуга.

— Принеси. И квасу, если есть.

Он поклонился и вышел.

Я сел на кровать. Перина прогнулась подо мной и приняла, и бедро сказало «спасибо». Я снял сапоги, кафтан. С рубахой возиться не стал. Лёг поверх перины, на спину, закинул руки за голову, насколько они закидывались, и смотрел в потолок.

Через Оку, потом Коломна, потом Москва, это ещё дней восемь-десять с обозом. Значит, в Москве буду к середине июля. Как и писал.

Ратмир за стеной ходил, и по скрипу половиц я слышал, что он снял сапоги и лёг.

Слуга принёс воду в медном тазу и квас в жбане. Я умылся, напился и снова лёг.

Через полчаса пришла Нурбану. Принесла прихваченную из обоза чистую рубаху, положила на лавку и остановилась на пороге.

— Княгиня увела Иву и Инну к себе в терем, — проинформировала она. — Говорит с ними. Много говорит.

— Про что?

— Про всё подряд. Про роды, про Хаджи-Тархан, про твоих детей, про тебя.

— А ты?

— Я прислуживаю. — Она поправила платок. — Но мне это не нравится. В гареме я ухаживала только за ханом.

— Потерпи пару дней. Приедем в Александрийск, и я тебя ничем напрягать не стану. — Я посмотрел на неё. — Ты мою жизнь спасла, я это никогда не забуду.

— Спасибо, — слегка поклонилась Нурбану.

— Иди обратно к женщинам, — сказал я. — Если что услышишь интересного, скажешь мне вечером.

Она кивнула и ушла.

Заснуть я не успел. А может и успел… только прикрыл глаза, как кто-то постучал в дверь.

Тот же лысый слуга заглянул и сказал, что князь ждёт меня в бане. Я сел, нащупал сапоги и постучал кулаком в стену.

— Ратмир. Подъём. Князь зовёт в баню.

За стеной скрипнули половицы.

— Иду, боярин.

Я взял рубаху с лавки и пошёл. Ратмир вышел в переход одновременно со мной.

Трубу я увидел первой, кирпичную, над самой крышей, и сразу повеселел. Баня стояла за хоромами, у спуска к Трубежу (название реки). Сруб был новый, венцы ещё не потемнели, и к двери вела дорожка из плах (толстых колотых досок).

В предбаннике горели две свечи и стоял стол. На столе были кувшин, пять кружек, хлеб, солёные огурцы, рыба на блюде и миска с мочёными яблоками. Князь сидел на лавке уже раздетый, с ним ещё двое.

— Проходи, боярин, — сказал Василий Иванович. — Знакомься. Фёдор Юрьевич и Василий Григорьевич Шиловский, бояре и мои друзья.

Фёдору Юрьевичу было лет пятьдесят пять. Он был полностью седым, толстым, да так, что живот лежал у него на коленях. Руки у него были в мозолях от поводьев, а ногти чистые. Такие люди у князей ведают житницами и казной, и обмануть их трудно, потому что в молодости они сами обманывали.

Шиловский был моложе, лет тридцати пяти, с бородкой клином. На среднем пальце правой руки у него сидело чернильное пятно. В баню с чернилами на пальцах приходит только тот, кто пишет каждый день. Он смотрел на меня с любопытством. Поклонился и сказал, что рад видеть «победителя Ахмата и разорителя Сарая», гладко в общем стелил. С таким человеком надо было держать ухо в остро.

— Сарай до меня Тимур разорил, — ответил я. — Мы его только взяли.

— Взять тоже надо уметь, боярин, — сказал он и улыбнулся одними губами.

— Садись, Дмитрий Григорьевич, — Фёдор Юрьевич подвинулся на лавке. — С дороги оно самое. Ратмир… тебя же Ратмиром звать? Садись тоже, нечего в дверях стоять. Говор у тебя наш, рязанский.

— Был ваш, — ответил Ратмир и сел на край. — Двадцать лет как ушёл.

— А говор остался. Он у человека последним уходит, после зубов.

Сам князь без рубахи выглядел моложе, чем в седле. На груди висел крест на простом шнурке. Шрамов я на нём не заметил ни одного. Он воевал с нами на Суре и под Сараем, но судьба его берегла. Я ему слегка позавидовал и тут же себя одёрнул. Зависть в бане плохой попутчик.

(От авторов: Фёдор Юрьевич и Василий Григорьевич Шиловский в реальной истории были упомянуты как бояре в грамотах великого князя рязанского Василия Ивановича. Шиловские — старый рязанский боярский род.)

Я стал раздеваться.

Кафтан снял сам. С рубахой помог Ратмир, он встал сзади и держал мне руки, пока я вылезал из ворота. Потом я сел и стянул порты.

В предбаннике стало тихо.

Я знал, на что они смотрят, и прикрываться не стал. Под левой лопаткой у меня лежали крест-накрест два рубца шириной в палец. Правый бок покрывали пятна от ожогов, кожа там шла волнами и блестела при свечах. На плече сидел сквозной рубец от стрелы, на бедре кривой шов. Выше локтя на правой руке краснел шрам.

Шиловский отвёл глаза первым. Он уставился на свечу и разглядывал её, словно она ему что-то задолжала. Фёдор Юрьевич покачал головой, потянулся к кувшину, налил мимо кружки и даже не заметил. Князь перекрестился, двумя пальцами, и опустил руку на колено.

— Это они тебя на дыбе? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Дыба была, — ответил я. — И палки по пяткам. Камчой с солью тоже угостили, а ожоги это уже так, от скуки, — добавил с усмешкой я.

— Господи, помилуй, — пробормотал Шиловский.

— Помиловал, — ответил я и взял кружку. — Иначе я бы тут не стоял.

Выпили. Мёд был лёгкий, вишнёвый. Закусили огурцами и рыбой. Я понял, что пить натощак мне сейчас вредно, и съел два куска рыбы и яблоко.

Потом князь встал и открыл дверь в парную.

Пар дохнул на нас сухим жаром, без копоти. Я прошёл вслед за князем, сел на нижний полок и первым делом посмотрел на печь. Печь была каменная, с чугунной дверцей и с трубой, уходящей в потолок, а на стенах ни одного чёрного потёка.

— Княже, кто тебе печь клал?

Василий Иванович усмехнулся.

— Мастеров у Шуйского просил. Два года назад. Алексей Васильевич прислал двоих, они сложили и уехали.

— «А Шуйский у кого научился», — подумал я и промолчал.

Шуйский-старший перенял печь у меня, ещё в Курмыше, и теперь она добралась до Рязани. Дышать дымом сегодня не придётся, и это меня радовало. Баня по-чёрному хороша только в песнях. На деле там копоть на полках, слёзы из глаз, кашель до утра и чёрные пятна на рубахе. Я такой бани нахлебался в первые годы, когда ещё был мальчишкой в Курмыше.

— Ты, боярин, сиди и грейся, — сказал Фёдор Юрьевич, усаживаясь. — Разговоры пар съедают.

— Это ты себе говоришь, Фёдор Юрьевич? — заметил князь.

— Себе, княже. Кому же ещё.

Фёдор Юрьевич плеснул на камни из ковша. Камни зашипели, пар пошёл волной и ударил в спину.

В Сарае у Ярослава я сидел внизу и смотрел, как парятся другие. Сегодня я просидел дольше и на втором полке. Князь с боярами хлестались вениками, Ратмир стоял у двери и следил за мной, и я кивнул ему, что всё в порядке.

— «Сегодня сам Бог велел», — решил я и попросил веник.

Хлестать себя по спине я не мог, руки так высоко ещё не ходили. Ратмир взял веник у Шиловского, велел мне лечь и прошёлся от шеи до пяток, легко, одной листвой. По рубцам он прошёл отдельно, ещё легче. Потом приложил горячий веник к пояснице и подержал.

Хорошо было. Честно, я уже забыл, как это бывает хорошо.

— Ты, боярин, полегче, — негромко сказал Ратмир. — С отвычки.

— Ещё немного.

— Ещё немного, и я тебя отсюда на руках вынесу.

Глава 12