Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 31

— Ясно лучше выглядишь, — сказала она и хитро усмехнулась. — И баня тебе впрок. Знаешь, выпей я там ещё чарку, могла бы и задержаться у тебя подольше.

Я усмехнулся, повернулся и обнял её за пояс. Рука легла сама, и я её так и оставил.

— Инес, не провоцируй. Ты же потом сама мужу в глаза смотреть не сможешь.

Инес не шевельнулась.

Она стояла с ладонью на моём боку, на ожогах, и смотрела мне в глаза. Секунды три или четыре. Свеча дрожала на столе…

— Да уж, Дмитрий… — тихо сказала она. — Ты даже представить не можешь, каких мне сил стоит сейчас остановиться и не зайти дальше.

Вот тут я понял, что перешёл черту.

Ладонь так и лежала у неё на поясе, и я чувствовал, как она дышит. Дышала она часто, а что сказать, я не знал.

Однако Инес будто только этого и ждала. Взяла мою руку за запястье, сняла с себя и положила мне на колено.

— Вот ты и попался, — ехидно сказала она.

Я так и сидел с открытым ртом.

Честно, я в тот момент не понял, где тут правда, а где ложь. Глаза у неё уже смеялись. Минуту назад они не смеялись, я видел это точно. Или мне так показалось? Чёрт её разберёт. Она меня однажды уже так разыграла, и я тогда повёлся, как мальчишка.

— Что, испугался? — спросила она.

— Есть немного.

— Вот и хорошо. Ложись на живот.

Я лёг. Инес забралась мне на спину, уселась на поясницу и принялась растирать мазь. Начала с рубцов под лопаткой, потом пошла вдоль хребта к плечам. Под лопаткой сперва было больно, потом отпустило. Руки у неё были тёплые и своё дело знали.

Я ещё хотел подумать про завтрашний разговор с князем, но мысли путались. Под её руками я так и уснул.

Разбудило меня солнце. Инны в покоях, разумеется, не было. Рубаха была на мне, хотя я не помнил, как её надевал. Значит, дотёрла до конца, и сама же меня одела, а я даже не шевельнулся.

Я сел и прислушался к телу. Спина под рубахой была скользкой от мази и не тянула. Плечи ходили свободнее обычного. Бедро отозвалось только когда я встал, и то глухо, как отзывается старый ушиб. Вот что значат перина и чужие руки, которые знают своё дело.

— «Ещё бы с неделю так, — подумал я, — и можно жить».

В дверь стукнули, и в щель просунулась голова Ратмира.

— Князь зовёт. Слуга в сенях ждёт.

— Иду.

Горница была та же, что вчера, только без пира. Стол убрали, на нём стояли хлеб и творог, квас в кувшине. Князь сидел у окна в одной рубахе, без пояса, и выглядел совсем по-домашнему.

— Как спалось, боярин?

— Благодарю за гостеприимство, княже. Перина у тебя мягкая, я на такой с ноября не спал.

— Это Анна Васильевна велела лучшую положить, — усмехнулся он и махнул в сторону лавки. — Садись.

Мы сели. Ратмир встал было за моей спиной, но князь махнул ему на лавку, и он сел тоже. Поели молча. Творог был свежий, с мёдом, под него хорошо шёл квас.

— У меня с утра дела на посаде, — сказал князь, когда я отодвинул миску. — Купцы с Оки пришли, надо принять. Часа через два пришлю за тобой слугу. Поговорим в малой зале, там нам никто не помешает.

— Договорились.

Чем занять два часа решилось без меня. Сначала пришла выспавшаяся Ива с косой через плечо.

— Была в стане, — сообщила она с порога. — Барса сама чистила, княжьим конюхам не дала. Курмышские скучают, спрашивают, когда домой. Инна с утра пошла к раненым, в посад. Двое ей не нравятся, говорит, горячка.

— Кто?

— Не знаю, московские. Она сказала, сама справится, и чтоб ты не лез.

— Так и сказала?

— Так и сказала, — призналась она.

Я махнул рукой. Если сказала справится, то спрашивается — зачем лезть.

Слуга пришёл, когда солнце перевалило за полдень.

* * *

Малая зала была в другом конце хором, через сени и переход. Длинный дубовый стол стоял посередине, лавки вдоль него, два окна на Трубеж. Из еды на столе ничего не было, только кувшин с квасом. Обедать, стало быть, будем после.

Князь сидел во главе стола, уже в кафтане и при поясе. По правую руку от него сидел Фёдор Юрьевич, по левую Шиловский… он уже придвинул к себе чернильницу и чистый лист. Мне показали на лавку напротив князя.

Ратмира я оставил в сенях. Разговор был не для лишних ушей, и он это понял сам.

— Не стану ходить кругами, боярин, — начал князь. — Я прекрасно вижу, куда дует ветер. После Твери это видит всякий. Мне бы хотелось, чтобы этот ветер не сдул моё княжество вместе с крышей.

— Понимаю, княже. Только меня никто не уполномочивал говорить от имени Москвы. Я воевода, иду из похода, и всё.

— Воевода, — повторил Шиловский и усмехнулся. — Ростов выкупили за пять тысяч рублей, и торговался за Москву боярин Строганов. Псков целовал крест Москве, а вече ему оставили, и тоже по слову боярина Строганова. Анна Борисовна отдала Тверь, но мастерские и доходы при ней остались. Нам, боярин, это известно. Условия для Твери были более чем приемлемые, но для нашего княжества хотелось бы получить условия получше.

Он говорил прямо и было видно, что к разговору он готовился.

— Тверь Анна Борисовна отдала, — проворчал Фёдор Юрьевич, — ведь после гибели брата, не оставившего наследников, садить было некого. А у нашего князя, слава Богу, сын есть, да и не один.

— Я понял к чему вы ведёте, — произнёс я. — Говорите.

Пока князь собирался с мыслями, я успел прикинуть, почему, собственно, я готов слушать.

Рязань была сильна. Это было видно по сторожам на Проне, по кольчугам дружины, по стенам на валу и по тому, как князь привёл на Суру своё войско, когда пришёл Ахмат. Здесь сидел законный Рюрикович, и за ним стоял сын, тоже законный и тоже Рюрикович. Анна Васильевна приходилась тёткой Великому князю, и эта кровь дорого стоила. Про Тверь Фёдор Юрьевич сказал верно. А у Василия Ивановича наследник уже ходил по двору своими ногами, и второй за ним. Отец, который думает о сыне, будет торговаться всерьёз. В этом я не сомневался.

— Говорю, — сказал князь. — Рязань остаётся великим княжением. Я Великому князю младший брат, как было в грамотах у моего отца и деда с Москвой, и ниже этого я не пойду. Княжение моё наследственное: после меня сын Иван, после него его дети, и дальше в род.

Я понимал, что это не всё. И молча кивнул.

— В Переяславле не будет ни московского наместника, ни московских тиунов (княжеских управителей). Суд мой, дань моя, мыт мой и люди мои.

— Денежный двор свой, — вставил Фёдор Юрьевич. — Рязанская деньга ходит, как ходила. Это я скажу, боярин, от себя, потому как казну считаю я. Монета своя, значит, и цена своя. Боярам и детям боярским вотчины в вотчину, как было при отце. И вольный отъезд, кому куда любо. Право старинное, я его не выдумал.

Перо Шиловского скрипело, не отставая.

— С Литвой сношусь сам. Мы соседи, и сосед соседу без письма. Москве от того убытка нет, как не было при деде, — продолжил Василий Иванович. — Лопасню и тульские места, что Москва в давние годы к себе забрала, вернуть Рязани.

— Пронск чтоб тянул к Рязани, а к Москве не тянул, — добавил Фёдор Юрьевич. — Там нынче всяк тянет, куда хочет.

Князь откинулся на лавке и закончил.

— И место мне в Думе первым после Великого князя. А рязанским купцам торг в московских землях без мыта. Всё.

Восемь условий, и все они были, на мой взгляд, несправедливыми.

— «Аппетит у вас, ребята, хороший», — подумал я.

Шиловский отложил перо. Фёдор Юрьевич налил себе квасу и смотрел на меня поверх кружки. Князь ждал.

— Скажу сразу, на что Москва не согласится никогда, — начал я. — Чтобы ты не тратил время на то, что всё равно не пройдёт. Литва.

— Соседи, — напомнил князь.

— Рязань стоит на рубеже. Москва такую дверь не оставит, хоть ты её соседской назови, хоть братской.

— Я Литве не присягал.

— Ты нет. А кто сядет после твоего Ивана, я не знаю, и Москва не знает. Грамота ляжет на стол, а кто за этим столом будет сидеть через тридцать лет, тебе никто не скажет.