Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 28

— Но и не задвигал, — возразил он.

Я кивнул. Тут он был прав. На Суре я считал рязанцев вместе с остальными, и долю добычи они получили по числу сабель, как все.

Мы помолчали. Ратмир внизу разводил сотни по местам, и мои люди спрыгивали с коней и снимали шатры с телег. Я смотрел на это и понимал, что разговор у нас пойдёт не только о присоединении. Можно было промолчать и дождаться вечера. Но я устал ждать.

— Так понимаю, князь, ты хочешь предложить мне совместное дело.

— Хм, — он нахмурился и помолчал. — У меня уже было время понять, что ты человек дела. И что с тобой трудно играть словами. — Он сделал паузу. — Всё так и есть. И раз уж ты сам поднял эту тему, скажу прямо. Я очень рассчитываю выторговать у Великого князя… или у Великой княгини, справедливые для себя условия. Чтобы мой род не захирел. А как показывает история, лучшая порука тому — деньги.

— Что ж, — сказал я, — я понимаю твой интерес, Василий Иванович. И думаю, ты прав, нам есть, что обсудить. Что до общего дела, тут мне надо подумать. И сначала услышать, что именно ты предлагаешь.

— Вот и славно, но об этом позже, — сказал он, и сделав паузу продолжил. — Ты ведь помнишь, что я предлагал тебе покои у себя? Моё слово крепко. Бери свиту, и поехали ко мне.

С собой я взял Иву, Инну, Нурбану, Ратмира и пятерых дружинников.

Старшим над пятёркой был Прохор, который зимой совал голову в мой шатёр с докладами. Остальные были курмышские, в кирасах, и я велел их не снимать. Рязанцы должны были видеть, с чем Строгановы ходят на войну.

Ехали через посад.

Дорога шла вверх, к мысу, между избами, и народу вдоль неё было полно. Люди выходили из дворов, когда проезжала княжеская свита, кланялись Василию Ивановичу и смотрели на нас. Потом кто-то крикнул «Строганов!», и по улице покатилось. Бабы крестились. Мужики снимали шапки и кричали «Здрав будь, боярин!» и ещё что-то, чего я не разбирал. Один дед с клюкой вышел на середину дороги, поклонился до земли, и свите пришлось его объезжать. Мальчишки лет по десять бежали рядом с курмышскими и трогали стремена, пока Прохор не рявкнул, и тогда они отстали, но ненадолго.

Я понимал, чему они радуются. Весть, что Сарай взят, хан крещён и Большой Орды больше нет, князь привёз ещё весной. Только теперь у них по улице ехали люди, которые это сделали. Здесь такой вести ждали двести лет. Переяславль стоял на самом краю, лицом к степи, и со времён Батыя принимал на себя первый удар. Каждый мужик на этой улице помнил шестидесятый год. Я тогда в Курмыше учился держать саблю, а эти люди сидели на валу и ждали штурма. Бабы постарше помнили ещё Мустафу. У каждого второго кто-то сгинул в полоне.

(От авторов: Рязанская земля первой принимала на себя ордынские набеги. В декабре 1237 года Батый сжёг Старую Рязань. В 1378 году, после битвы на Воже, Мамай разорил Переяславль-Рязанский. В 1382 году Тохтамыш на обратном пути от Москвы прошёл по рязанским землям. Зимой 1443/44 года царевич Мустафа был разбит на реке Листани. Летом 1460 года хан Ахмат шесть дней стоял под Переяславлем и ушёл, города не взяв.)

Я ехал и кивал. Пару раз поднимал правую руку, она шла до плеча, выше тянуть не стоило.

Ворота кремля были открыты, и за ними лежал княжий двор.

В глубине поднимались деревянные хоромы в два жилья (этажа), с крытым крыльцом и переходами на столбах. Справа белел каменный собор с одной главой, и я отметил про себя, что камень здесь кладут лучше, чем в Сарае, хотя и хуже, чем у меня в Александрийске. Слева тянулись конюшни и клети. Двор был выметен до земли, и по нему уже бежали слуги принимать коней. Две собаки кинулись было на курмышских, но их отозвали свистом. Князь спешился первым, бросил повод конюху и кивнул мне на крыльцо.

На крыльце ждала княгиня.

Анна Васильевна стояла на верхней ступени в синем летнике (длинная женская одежда с широкими рукавами), в кике с жемчугом, и в руках держала серебряную чарку на подносе. За ней были две боярыни и девка с кувшином. Княгине было двадцать два года. В узком лице я сразу узнал покойного Ивана Васильевича, его глаза и упрямый подбородок. Родную сестру было видно и без подсказок.

Вот тут мне стало не по себе.

Я слез с гнедого. Ратмир сунулся подхватить под локоть, но я отвёл его руку. Перед этим домом меня никто вести не будет. К крыльцу я шёл медленно. Бедро после трёх дней в седле не гнулось, а в голове я перебирал имена: Андрей Углицкий и Борис Волоцкий, Юрий Дмитровский и Андрей Меньшой. Четверо братьев этой женщины легли в землю, и за каждой смертью стоял я, где-то прямо, где-то через третьи руки. Ивана Васильевича убил Глеб, тут моей вины не было. Только ей никто не мешал думать иначе.

Я поднялся на крыльцо и поклонился так низко, как пускала спина.

— Здрав будь, боярин Дмитрий Григорьевич, — сказала княгиня. — Добро пожаловать в наш дом.

Голос у неё был ровный, а глаза внимательные, и в них я не увидел ничего из того, чего ждал. Она протянула мне чарку обеими руками. Я взял, выпил — мёд был крепкий и холодный — и поцеловал её в щёку, как велел обычай.

Она не отстранилась и не напряглась.

А у меня ладони вспотели так, будто я только что брал Сарай.

— Благодарю, княгиня. Твой дом принимает меня лучше, чем я заслужил.

Она чуть улыбнулась.

— Муж сказал мне, что ты устал с дороги. Отдохни у нас. Об остальном поговорим потом.

На этом она закончила. Ничего лишнего она не сказала и не показала. Она приняла меня как гостя, которого ждали, и сделала это так, что все, кто стоял во дворе, это видел.

— «Умная. Очень умная женщина», — подумал я.

Муж с ней говорил, это было ясно. Объяснил, что поставлено на карту и зачем им моё покровительство, и она сделала выбор. Чего ей это стоило, я узнавать не собирался. Мне хватало того, что она это сделала.

Теперь был мой черёд.

— Княгиня, позволь представить. Моя сестра, Ива Строганова.

Ива слезла с Барса и поклонилась.

— И Инна Федорова, — продолжил я. — Дворянка, жена моего лекаря Фёдора Федорова. Прекрасный лекарь сама и лучшая повитуха на Руси. Я в этом понимаю, можешь мне верить.

Нурбану держалась за спиной Инны с узлом Ивы в руках, и я её не назвал. Она сама выбрала себе это место, и ломать её выбор на чужом крыльце я не стал.

Княгиня посмотрела на Инну, потом на Иву, и сунула поднос девке с кувшином.

— Лучшая повитуха, — повторила она. — Вот про тебя-то мне и рассказывали. Пойдёмте, милые, я вас сама устрою. Ива, ты с дороги, тебе надо умыться. Инна, про твой лекарский дом я хочу знать всё.

Она взяла Инну под руку и повела к боковому крыльцу. Боярыни двинулись следом. Ива задержалась на две секунды и оглянулась на меня, на Ратмира, на ворота, на своего Барса, как оглядывается зверь, когда загонщики уже перекрыли выход. Смотрела она так, будто говорила вслух: «Димка, сделай что-нибудь!» Я ей улыбнулся. Потом одна из боярынь взяла её под локоть, и Ива, опустив голову, пошла.

Инна на ходу уже спрашивала про детей, сколько им лет и не было ли у них горячки. Княгиня отвечала. Голоса ушли за угол, и во дворе остались мы с Ратмиром, князь, пятеро дружинников и Нурбану.

Нурбану посмотрела на меня. Я кивнул ей, и она пошла следом за женщинами, с узлом, как и положено служанке.

— Анна, — крикнул князь им вслед. — Баня скоро будет готова, скажи женщинам.

— Слышу, — отозвалась княгиня, не оборачиваясь.

Мы с князем, Ратмиром и дружинниками остались посреди двора, в дорожной пыли и при саблях. Конюх держал ведро с водой и не знал, кому его подать.

— Быстро у вас, — сказал я.

— Анна всегда так, — ответил Василий Иванович и ухмыльнулся, совсем не по-княжески. — Слухи доползли и до нас о том, что у тебя в Александрийске есть лекарский дом, где бабам роды принимают. Теперь не отпустит, пока всё не узнает. Не обессудь.

Покои мне отвели во втором жилье, в дальнем конце перехода.