Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 27
— Приму с благодарностью.
Мы постояли. Его дружинники ставили шатры, мои разжигали костры, и между нами на минуту никого не было.
— Нам следует поговорить, боярин, — сказал князь негромко. — Видно, сам Бог думает так же, раз свёл нас здесь.
Я кивнул.
О чём он хочет говорить, я понял раньше, чем он договорил.
Рязань была теперь окружена московскими землями, как совсем недавно Тверь. Москва обложила её со всех сторон. По той истории, которую я помнил, Рязань прожила удельной ещё полвека и была взята при Василии Третьем, лет через пятьдесят, когда последнего князя посадили под замок, а он бежал в Литву. Только Василия Третьего в этой истории уже не будет. Софья Палеолог замужем за Ярославом, а на Москве сидит Иван Иванович, и ему четырнадцать.
Значит, Рязань возьмут раньше. Все это понимали, и князь понимал лучше всех. Его жена, Анна Васильевна, приходилась сестрой покойному Ивану Васильевичу, то есть тёткой Великому князю. Сам Василий Иванович вырос в Москве при дворе Василия Тёмного, отец отдал его туда мальчиком, и он знал Кремль не хуже меня. И знал, как там мыслят.
Так что торговаться он будет об условиях, присоединение само собой разумелось.
Чего он может хотеть, я прикинул, пока он давал распоряжения своим. Удел сыну, хотя бы на одну жизнь. Место в Думе, и не последнее. Торг по Оке без московского мыта. Может, что-то ещё, чего я не знаю.
Отношения у нас сложились неплохие. Он привёл своё войско на Суру, когда пришёл Ахмат. Потом отправлял войска на взятие Казани. И, разумеется, он ходил с нами на Большую орду. А потому я был уверен, что мы сможем договориться, после чего состряпаем предварительную договорённость, которую я передам Марии Борисовне.
— Я готов говорить, княже, — сказал я. — Завтра, если позволишь. Сегодня у меня голова после дороги тяжёлая.
— Домой ко мне доберёмся, там за столом и поговорим.
— Спасибо, княже, за приглашение. Тогда так и поступим, — ответил я.
Глава 11
Слезть с коня мне удавалось не сразу.
Перекидывал ногу через седло, держась за луку. Потом отпускало, и я шёл. Делать это надо было, когда никто не смотрит, и весь день до Переяславля я выбирал для этого минуту.
Князь ехал рядом, и слезать в телегу при нём мне не хотелось. Глупо, конечно. Но смотреть, как боярин Строганов, воевода, лежит на сене между мешками с овсом, ему было незачем. Так что я сидел в седле.
Гнедой шёл шагом и ни разу не споткнулся — за это я готов был его расцеловать. Конечно же, бедро отзывалось на каждом подъёме, когда приходилось привставать в стременах. Я молчал, считал вёрсты и смотрел по сторонам. И ждал, когда уже будем на месте.
Рязанская земля мало походила на степь. Поля здесь были узкие, между перелесками, рожь стояла по грудь и уже наливалась. Через каждые пять-шесть вёрст дорога упиралась в засеку (завал из поваленных деревьев, кронами к степи), и там был проезд, который сторожили трое-четверо мужиков с рогатинами. Они снимали шапки перед князем и разглядывали курмышские кирасы, разинув рты.
— Что он спросил? — поинтересовался я, когда мы отъехали.
— Правда ли, что Орды больше нет. Я ответил, что правда.
— Сколько у тебя таких засек? — спросил я князя.
— До Прони двенадцать. И на каждой сторожа, с весны до снега.
— Кормишь их ты?
— Сёла кормят. Мужик из села неделю сидит на засеке, неделю дома. — Он посмотрел на мужиков с рогатинами. — Степь близко, боярин. Ближе, чем Москва.
Я прикинул. Двенадцать засек, на каждой четверо, смена через неделю. Сотня мужиков, снятых с поля на всё лето, и это только одна дорога. Таких дорог у него было четыре или пять.
Вот что значит прифронтовой район. Даже у меня не было предусмотрено таких мер безопасности. Хотя у меня и враги иного порядка, хотя… если вспомнить, бывали и исключения. Тот же отряд наёмников под командованием рыцарей из Святой сотни.
— «Кстати, что-то давно я о них ничего не слышал, — поймал я себя на мысли. — Хотя, что удивительного? Вернусь домой, и там уже приму полный доклад от Глава».
Мы ехали дальше, и я видел брошенные сёла по берегам речек, без оград, и у половины сёл по краю чернели старые пожарища. Печные трубы торчали из крапивы, изб при них давно не было. Лет двенадцать, а то и больше, прикинул я, глядя на то, как головёшки уже ушли в землю. Ахмат приходил под Переяславль в шестидесятом году, и по дороге сюда его люди жгли всё, что горело.
К слову, князю было двадцать шесть лет. Столько же, сколько мне.
Как-то он спросил, какого я года. Я ответил, и он, засмеявшись сказал, что мы ровесники. Родился он в сорок седьмом, в Переяславле, восьми лет остался сиротой, и его увезли в Москву, к Василию Тёмному. Там он и вырос. В шестьдесят четвёртом его обвенчали с Анной и отпустили княжить. Сыну Ивану в апреле исполнилось шесть, младшему, Петру, пять.
(От авторов: Василий Иванович, великий князь рязанский, родился в 1447 году, по другим сведениям – в 1448. Осиротел в 1456, рос при московском дворе. В январе 1464 обвенчан с Анной Васильевной, дочерью Василия Тёмного, и отпущен в Рязань. Сын Иван родился 14 апреля 1467 года, сын Пётр в 1468. Позже родились сын Фёдор и дочь Анна. Умер князь 7 января 1483 года, прожив не более тридцати пяти лет. Авторы несколько раз перепроверяли эти сведения по источникам, потому что в разных справочниках они расходятся на год.)
Двадцать шесть лет…
В этом мире я очнулся тринадцатилетним мальчишкой, и тот день помнил по минутам. А дальше время пошло вскачь. Сначала была рыба, кузница, арбалеты… лекарское дело. Потом мастерские, за ними сталь и стекло, потом Девичье поле, Сура, Казань, Сарай, а в конце Хаджи-Тархан. И вот мне двадцать шесть, половина жизни по здешним меркам, а по ощущениям я прожил здесь лет сто. Князь прожил те же двадцать шесть, и у него на лице это тоже было написано, только иначе. Он смотрел на свои сёла по-хозяйски, и это было видно.
Наконец-то показался город.
Сначала я увидел Оку. Дорога вышла на гребень, и внизу открылась широкая вода с песчаными косами, а за ней, на высоком мысу, стоял Переяславль. По валу шли деревянные стены с башнями, а над стенами поднималась одна каменная маковка собора. Две речки обнимали мыс с боков, Ратмир назвал их Трубеж и Лыбедь. Посад (торгово-ремесленная часть города за стенами) расползался от мыса вниз, к воде, избами и огородами.
А под стенами стояли телеги.
Князь сдержал слово. Телег было десятка четыре, и рядом с каждой горел костёр, а над ними уже висели котлы. От котлов шёл пар, ветер нёс на дорогу запах мяса. Курмышские, которые шли впереди, учуяли первыми, и по сотням пошёл гул, потому что месяц войско сидело на каше и вяленой баранине. У телег ждали княжеские люди с черпаками. Дальше, у самой воды, был отгорожен жердями выгон для табуна, и трава там была некошеная, по колено. Для полона поставили навесы из жердей и соломы. Раненых уже ждали две подводы с соломой и пара мужиков в холщовых рубахах, и я решил, что это местные лекари, или кто у них тут за лекарей.
Я подъехал к князю.
— Василий Иванович, благодарю. Ты сделал больше, чем обещал. Все траты тебе возместят, это моё слово.
Он посмотрел на телеги, потом на меня.
— Дмитрий Григорьевич, я прекрасно знаю, что поход на Большую Орду ты вёл за свою казну. Скажу честно, когда я это узнал, то был поражён. Ещё недавно о Строгановых никто не слышал. А после Девичьего поля прошло всего ничего, и твою фамилию знают на Руси и далеко за её пределами.
— Мне льстят твои слова, князь, — сказал я. — Но хотелось бы понять, чем я заслужил такое тёплое отношение. Если мне не изменяет память, на Суре я тебя не выделял.