Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 26

Она посмотрела на Салиха, потом на огонь.

— Лукерьей, боярин.

— А Кериса откуда?

— Татары так сложили. Им Лукерья в рот не ложится. Хозяйка звала Керисой, и остальные за ней.

— Родом откуда?

— С Прони. Село было, под Переяславлем-Рязанским. Меня восьми лет угнали, с матерью. Мать в дороге умерла.

Я помолчал. Я шёл на Рязань по Дону вверх, и село Проня стояло у меня на пути.

— Значит, домой везу, — сказал я. — И звать тебя буду Лукерьей. Привыкай обратно.

Она кивнула и ушла к женщинам. Но моим словам было не суждено сбыться.

Инна времени даром не теряла.

Она подсела ко мне тем же вечером.

— Лукерья с Салихом пойдут к Фёдору.

— Кем?

— Служить. В лекарском доме рук нет. Салих сильный, носилки будет таскать, охранять, воду греть, дрова колоть. Лукерья за больными ходить умеет, я смотрела, как она тебе спину мыла. Я с ними говорила, и они согласны.

— Инна, они вольны делать, что хотят.

— Ты же не против?

Я засмеялся.

— Вот и ты уже обзавелась слугами, — сказал я.

— Ну, а куда деваться. Хозяйство растёт, я за всем не поспеваю. А так на службе у дворян будет.

Касательно Нурбану своё слово я помнил. Она будет жить в моём доме. Кем, я решал всю дорогу.

— Ты знаешь турецкий? — спросил я её на одном из привалов.

— Турецкий родной. Татарский, персидский, — она загибала пальцы, — греческий, но хуже. Русский ты слышишь.

— Турецкий мне нужен. Османы скоро полезут в Крым, а потом дальше. С ними придётся говорить. Ты будешь учить меня языкам. — Я подумал и добавил: — И детей, им тоже не повредит.

— Детей, — повторила она. — Сколько их у тебя?

— Хватает. Нянька у них есть. Будешь у них ещё одна нянька-учительница.

Нурбану помолчала, глядя на огонь. Браслеты у неё на руках звякнули, когда она поправила платок.

— Учить я умею, — сказала она. — Отец учил меня, как учил бы сына. Нянчить не умею. Но посмотрим, всё лучше, чем в поле работать. А там глядишь и я себе дело по душе найду.

Дорога была долгой. Сначала переправлялись через Итиль. Вода стояла высоко, займище залило на вёрсты, и Ярослав собрал для нас все струги и лодки, какие были в Сарае. Коней переводили вплавь за лодками, люди переправлялись три дня. Одна лодка с овцами перевернулась у самого берега, и овец потом ловили по кустам до темноты.

Дальше пошли на запад, степью, к Дону, туда, где он ближе всего подходит к Волге. Переволоку знали все, кто ходил по этим рекам: вёрст шестьдесят сухого пути между двумя водами, по нему испокон веку тащили лодки с реки на реку.

(От авторов: Волго-Донская переволока у излучины Дона, там, где он ближе всего подходит к Волге, использовалась с древности. В XX веке здесь прорыли Волго-Донской канал.)

Нас было много. Почти тысяча курмышских, две тысячи московских, обоз, раненые, табуны, отара и четыре сотни полона с женщинами.

Степь за эти дни переменилась.

Днём жара давила с десяти утра до вечера. Тюльпаны отцвели. Зато поднялись оводы, и кони шли, мотая головами, а раненые в телегах отмахивались рубахами. Пыль от табуна стояла позади столбом, и в безветренный день её было видно за десять вёрст. Дважды с юга налетал ветер и гнал эту пыль на нас, так что обоз останавливался, люди закрывали лица, а овцы сбивались в кучу и ревели.

Воду берегли. Балки с ключами попадались раз в день, и у каждой войско стояло час, пока напьётся табун.

Дозоры Ратмир высылал на пять вёрст вперёд и по сторонам. На третий день дозорные привезли конский помёт и сказали, что следы свежие, десятка полтора всадников, ушли на закат. На пятый мы увидели их самих. На гребне, верстах в трёх, стояли всадники, человек двадцать, и смотрели. Постояли с четверть часа и ушли.

— Ногайцы, — сказал Ратмир. — Считают.

— Пусть считают. Насчитают две с половиной тысячи и успокоятся.

Больше мы их не видели, но дозоры Ратмир не снял.

Дон мы перешли на двенадцатый день от Сарая, поднявшись по левому берегу выше устья Медведицы, бродом, который показал московский сотник, ходивший тут с купцами. Вода там шла коню по брюхо, дно было песчаное, и переправа заняла весь день. Сначала курмышские, за ними телеги, по одной, с людьми на колёсах. Табун загнали в воду криком и плетьми. Овцы в воду идти не хотели никак, их перетаскивали на руках, по две. Последним шёл полон. Одна из женщин оступилась посередине, и течение потащило её вместе с ребёнком. Салих, который стоял по грудь в воде, поймал обоих за одежду и вынес на берег… как нашкодивших катят, за шкирку.

Я сидел на телеге на правом берегу и смотрел, как он их вынес. Потом посмотрел на Инну. Она тоже смотрела.

— Вот видишь, теперь и спать будет не так страшно, — сказала она.

— Инна, Александрийск охраняют лучшие воины Руси. Тебе и так не грозила опасность.

Она, немного подумав, кивнула.

От Дона шли вверх, по правому берегу, и степь понемногу отступала. По балкам пошли дубы, и на десятый день от переправы я увидел первую берёзу.

В один из дней ко мне подъехала Ива.

— Ты зачем Хасану про политику говорил? Про Анастасию, про Чингизидов. Надо было сказать, что я его зарежу, и всё.

— Зачем? Или у тебя у самой языка нет?

Она пнула полено в костре, и искры пошли вверх.

— Скажи честно, — сказала она тише. — Если бы не Анастасия. Ты бы отдал?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты бы его зарезала в первую ночь, а мне потом Татарию держать без хана.

Она посмотрела и засмеялась.

— Дурак ты, Димка.

— Дурак, — согласился я. — Иди спать.

На третьей неделе я сел в седло.

Барс был под Ивой, и отбирать его я не стал. Мне подвели гнедого мерина из московских заводных, спокойного и широкого, как лавка. Ратмир подсадил. Бедро отозвалось, когда я перекинул ногу, и плечо отозвалось, когда я взял повод, но я сидел. Просидел полдня. К обеду слез в телегу и лежал до вечера, а назавтра сел снова, на час дольше.

Тело отвыкло и, как я уже сказал, надо было постепенно давать ему нагрузку.

Рязанцы нашли нас у Прони, на пятой неделе от Сарая.

Дозор Ратмира привёл их к обозу после полудня. Полсотни всадников в кольчугах, на хороших конях, с копьями и с одним стягом, и впереди старший, сын боярский, лет сорока с седой бородой. Он назвался Семёном Глебовым, головой сторожи князя Рязанского.

— Боярин Строганов, — сказал я с седла. — Из Сарая. Иду на Москву.

Он посмотрел на курмышских в кирасах, на московский стяг за моей спиной, и перекрестился.

— Нам говорили тебя татары взяли, боярин.

— Было дело, но я ушёл.

Он больше ничего не спросил. Отправил назад двоих, и те пошли так, что пыль за ними легла только через минуту. Остальные поехали рядом с нами, и Глебов всё косился на курмышские кирасы.

Князь приехал через четыре часа.

Я насчитал с ним сотни полторы. Свита, дружина, двое в рясах и обоз с шатрами. Василий Иванович, князь Рязанский, объезжал свои сторожи на Проне, когда его нагнал гонец Глебова, и повернул к нам сразу.

— Боярин Дмитрий Григорьевич, — сказал он и поклонился в пояс, как кланяются равному, — рад видеть тебя живым. Вся Рязань за тебя молилась.

Я слез. Поклонился в ответ, в поясе меня перекосило, но я устоял.

— Благодарю, княже. Молитвы дошли.

Он глянул на моё плечо, на то, как я держу руку, и ничего не сказал. Я это оценил.

— Переяславль в трёх днях пути. Прошу быть моим гостем, боярин. Тебя и людей твоих. Баня, хлеб, кров, корм коням, всё, что у меня есть. Раненых оставлю у себя, пока не окрепнут, а ты отдохнёшь. Вижу, тебе это нужно.

(От авторов: Переяславль-Рязанский, стольный город Рязанского княжества, в 1778 году переименован в Рязань. Старая Рязань, разорённая Батыем, стоит в пятидесяти верстах ниже по Оке.)