Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 25

Глава 10

Вечером я собирался послать гонца домой. Всё откладывал: то Инна с мазями, то Айдар, то совет, то карачи. Честно, думал, что Ярослав уже сделал это за меня, но, когда я спросил об этом, понял, что этот момент он тоже упустил. В общем, дальше было откладывать нельзя.

Ива принесла в шатёр доску, чернильницу, бумагу и свечу из обоза. Перья очинила (заострила) сама, потому что нож я пока держал плохо.

— Давай я напишу, — предложила она. — Ты скажешь, я запишу.

— Спасибо сестрёнка, но я напишу сам.

— У тебя буквы будут, как у курицы.

— Значит, будут как у курицы.

Писать своей рукой казалось мне важным. Мария и Олена знали мой почерк. И чужой мог бы их лишний раз взволновать.

Я сел к буржуйке, положил доску на колени и взял перо. Писать было тяжело, но я справлялся.

Первое письмо было Марии.

«Великой княгине Марии Борисовне. Я жив. Был в плену в Хаджи-Тархане, бежал. Ныне в войске у князя Петра и у Ярослава на Итиле. Раны заживают. Иду домой через Сарай и Рязань, к середине лета буду в Москве. Дмитрий.»

Шесть строк. И буквы и правда вышли курьи, строки ползли вниз. Проскальзывала мысль и впрямь воспользоваться помощью Ивы, но решил, что и так сойдёт. А то, что писал сухо, так это было специально. Вдруг кто письмо перехватит, а так ничего лишнего в нём нет.

Олене я написал то же, слово в слово, только без «Великой княгини», и добавил: «Детей целую».

Отцу решил тоже написать. И, как и всем, я не стал писать подробностей. Вернусь и сам всё расскажу.

Гонцы ушли утром, трое, с подорожной Ярослава. Им идти в Сарай, а оттуда вверх по Волге на лодках и на сменных конях, вместе с почтой коменданта. По моим прикидкам, письма дойдут до Москвы недели через три. Я приду гораздо позже.

Войско снялось на следующий день.

Десять тысяч разворачиваются небыстро. Обоз, раненые на телегах, полторы тысячи голов табуна, овцы, полон. Шли шагом и за день делали меньше двадцати вёрст. Первые дни я лежал в телеге, а под конец уже сидел и даже шёл рядом с ней по часу в день, держась за борт. Надо было приходить в форму. И постепенная нагрузка даже полезна.

До Сарая добрались на шестой день.

Город встретил нас стуком топоров. За то время, пока меня не было, Ярослав поднял над Ахтубой угловую башню в восемь венцов, и лес для неё сплавили плотами сверху, с Камы. Ров вокруг форта углубили вдвое. У самой воды дымили ямы с известью, а на валу стояли «Рыси», которые Шуйский отдал курмышским. Нижегородцы ходили по стройке с топорами за поясом.

Первым делом Ярослав повёл меня в баню.

Баню он срубил в первую же неделю, как пришёл в Сарай. Я два с лишним месяца не мылся горячей водой, если не считать лохани в ханском дворце.

Я понимал, что мне пока рано париться и сидел внизу, на нижней ступени, и смотрел, как Ярослав хлещет себя так, что брызги летели до потолка. Пар добирался до меня сверху, и рубцы на спине под ним сперва горели, а потом отпустило, впервые за всё время. Кожа на стопах размокла и отошла последними лоскутами. Я их содрал сам. Под ними оказалась тонкая розовая кожа, как у младенца.

— Да уж, — сказал Ярослав, когда окатил меня из ковша. — Худой, как щепка, но мясо мы наедим вместе… непривычно тебя видеть таким.

— Не переживай, — фыркнул я, — вернусь домой и в родных стенах быстро верну себе форму.

Из бани я выполз как варёный рак, и Ива с Нурбану дотащили меня до горницы вдвоём.

В Сарае мы простояли шесть дней, и вышли из него в середине мая.

Хаким приходил утром. Он укладывал меня на живот и работал с плечами, большими пальцами вдоль капсулы сустава, и каждый раз спрашивал через Нурбану, где отдаёт. К слову, в шею отдавало всё реже. Инна приходила вечером с мазью на меду и с отваром, и сама разводила мне руки в стороны, по пальцу выше, чем накануне. К четвёртому дню пальцы доставали до подбородка. На пятый я прошёл горницу от окна до двери без палки. В итоге свой посох, на который опирался при ходьбе, я поставил в угол и больше не брал.

Примерно в то же время я попросил Ярослава построить людей.

Их построили на площади перед фортом, всех, кто ходил за мной. Курмышских почти тысяча и две тысячи московских. Дьяк Ярослава, сидел у телеги с книгой и чернильницей, и сотники водили к нему десятки. Каждого спрашивали имя, отчество, откуда родом и с какой сотни. Перепись шла до обеда.

Потом я вышел к строю.

Говорить много я не умел, и в тот день не стал. Сказал, что запомню каждого, кто повернул коня обратно. Никто их не звал, они пошли сами, и я за это в долгу. А каждому, чьё имя сегодня в книге, подарю кирасу и саблю из стали, такие, как у курмышских.

Сначала было тихо.

Московские стояли и переваривали. Кираса стоила как добрый конь, а то и больше. Сабля из моей стали шла в Москве по очень высокой цене. Потом кто-то в задних рядах спросил соседа, не ослышался ли он, сосед ответил «нет», и по строю пошёл гул. Через минуту гул перешёл в крик. Курмышские стояли молча, у них кирасы были, но и они ухмылялись.

— Две с половиной тысячи кирас, — сказал Ярослав, когда мы уходили с площади. — Ты посчитал, во что это встанет?

— Посчитал.

— И?

— Полгода работы литейной мастерской. Доброслав, — с ухмылкой произнёс я, — будет доволен.

Полон делили на следующий день.

Женщин с детьми и старух от Айдара и Тимербека набралось триста семьдесят душ. Московским доставалось по одной семье на десяток, курмышским по одному человеку на двор, в хозяйство.

— Нашим только по одному? — переспросил он.

— По одному. И только тому, кто сам возьмёт.

— Поворчат, — сказал он.

— Пусть. Наши живут в тёплых избах и мясо едят каждый день. Московский дружинник зимой на каше сидит. Скажи нашим, что дома я вознагражу каждого. Звонкой монетой.

— Сколько сказать?

— Скажи, по совести. Они знают, что я не обижу.

Ратмир кивнул и пошёл к сотням, а я остался думать про Урака.

Урака я оставлял на Ярослава. Он хотел служить Кара-Булату, в Казани, и я ему это обещал. Только я шёл на Рязань, а Ярослав ближе к осени поедет в Москву через Казань, и там сам попросит Кара-Булата за Урака с его людьми.

Урак выслушал толмача и долго молчал.

Он стоял у коновязи, в кольчуге, без шлема, и его нукеры стояли за ним, все тридцать. Потом он что-то сказал, и приложил ладонь к сердцу.

— Он говорит, что ждал этого, — перевёл толмач. — Ещё говорит… Ак юл, боярин. Белой тебе дороги.

Я протянул ему руку. Урак взял её обеими, по-степному, и склонил голову. Этот человек вёз меня, полумёртвого, через степь своего хана и берёг, как берегут родного. Больше мне сказать ему было нечего, и он это понял.

Хасан проводил нас до ворот. Он ехал рядом с моей телегой, молча, и у ворот сказал только одно.

— Летом увидимся, боярин. В Москве.

Потом он посмотрел туда, где на Барсе стояла Ива, и Ива повернула коня так, что я видел только её спину. Хасан усмехнулся и поехал назад.

Со мной ехали трое из Хаджи-Тархана. Нурбану, Кериса и её будущий муж Салих.

Салих был здоровый молчаливый воин с широкими ладонями, который за всю дорогу от тугая до Сарая сказал при мне слов десять. По-русски он понимал через слово. Зато он понял главное, что на Руси ему есть где жить, и ему придётся креститься. Нурбану сказала ему об этом, и он кивнул так, будто речь шла о покупке лошади.

Опять же, каждый человек верит в Бога по-своему. И видимо Салих был не сильно верующим.

Что Кериса христианка я знал. А вот как её звали дома, спросить было некогда. Я спросил на второй день пути, когда она подала мне кружку у костра.

— Кериса, тебя дома как звали?