Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 24

— Так и объясни. Скажи, что боярин жив, а остальное он Касиму объяснит сам. — Я посмотрел на карту, на кружок внизу слева. — И вот ещё что. Война сейчас не отвечает нашим планам. Нам готовиться к другой войне. Мехмед второй возьмёт Кафу быстро. А такое соседство — постоянная угроза для нас. — Следующие слова я выделил интонацией: — ВОТ К ЧЕМУ НАДО ГОТОВИТЬСЯ, и на это нужны все силы, какие есть. А Хаджи-Тархан сам упадёт в руки, Касиму просто некуда будет деваться.

Пётр повернулся к мурзам и сказал им что-то по-татарски. Они ответили, один заспорил, Хасан сказал ещё два слова, и мурза замолчал.

— Мои согласны, — сказал Хасан.

— Нижегородцы? — спросил я.

Хвостов кивнул молча.

— Тогда так, — сказал я. — Войско разворачиваем назад. Выходим послезавтра, как подойдут овцы и полон. Все идём в Сарай, там передохнём немного и отправимся в путь.

Все встали. Мурзы вышли первыми, за ними сотники.

Ярослав остался сидеть.

— Дим, — сказал он, когда полог опустился. — Я одного не понял. Ты не собираешься никак мстить Касиму за то, что он с тобой сделал?

Я посмотрел на свои руки. Правая до сих пор поднималась только до груди.

— Я никогда ничего не забываю, Слав, — сказал я. — Но умею ставить интересы целой страны выше своих.

Он посмотрел на меня долго и ничего не сказал. На этом разговор был закончен.

* * *

Мансур-бек прискакал на следующий день, в полдень.

Дозор нижегородцев привёл его к стану под белым флагом. За Мансуром шли всадники, которых я насчитал двадцать восемь. Все в кольчугах и на хороших конях. Сам бек ехал впереди, в лисьей шапке, и борода, была всё также выкрашена хной.

Я смотрел на него из-за полога своего шатра и не выходил.

Мне уже доложили. Ратмир съездил к дозору, поговорил и вернулся. Карачи приехал от хана Касима узнать, почему русское войско вместе с ордынским напало на вассалов хана, мурз Айдара и Тимербека, и сожгло их кочевья. Хан желает получить объяснения и виру за обиду.

— «Виру, — подумал я. — Пи**ец им!»

Ярослав вчера спрашивал про месть. Вот мне и выпал шанс…

Я думал недолго. Касим, когда меня тащили на верёвке через его город, никакой чести мне не оказал. Я был боярином и главой Думы, человеком Великого князя, и по всем правилам, какие есть в этом веке, такого пленника держат в чести и ждут за него выкупа. Меня продали, бросили в яму, били палкой по стопам, собирались кастрировать. И я должен вести себя красиво? Ага, как же. Мало того, что меня никто не поймёт и решит, что мою волю сломили в плену. Так я сам себе не прощу, если спущу всё на тормозах.

— Ратмир, — подозвал я друга.

Он подошёл.

— Мансура проводить в большой шатёр, к Петру. — И, усмехнувшись, добавил. — С почётом. Сопровождение к коновязи, коней поить и кормить, самих позвать к котлу. Как сядут, окружишь их сотней с пищалями и арбалетами. НО! Одного оставить живым, молодого, который сможет доехать до Хаджи-Тархана.

Ратмир посмотрел на меня и ничего не спросил.

— Понял, — сказал он и ушёл.

Пётр был в большом шатре, Ярослав тоже. Я послал к ним дружинника с одним словом: «ждите», и стал одеваться. Инна помогла с кафтаном, посмотрела на меня и промолчала. Потом я взял посох и пошёл.

По дороге я видел, как сопровождение Мансура рассаживается у котла. Двадцать шесть человек, без шлемов, с мисками. Коней у коновязи обихаживали курмышские, и татары на это смотрели с удовольствием, потому что хозяева, которые кормят твоего коня, резать тебя не станут. Пищальников я не увидел. Ратмир умел прятать людей.

До большого шатра было сто двадцать шагов. Я прошёл их не без труда и у входа остановился, чтобы выровнять дыхание.

Внутри было светло. Пётр сидел в середине, на подушках, Ярослав справа от него. Мансур-бек сидел напротив, лицом к ним, спиной ко входу, и что-то говорил. И я снова ничего не понимал, только «хан» и «Касим». Двое его нукеров стояли у него за спиной.

Я вошёл, и полог за мной упал.

Ярослав посмотрел на меня, и Мансур, заметив этот взгляд, обернулся.

Надо было видеть это лицо.

Кровь ушла у него с лица так, что хна в бороде стала отдельно от кожи. Рот открылся. Он отполз назад, по ковру, на ладонях, пока не упёрся спиной в ноги своих нукеров, и зашептал что-то быстрое. Одно слово я разобрал.

— Шайтан.

— Он молится, — перевёл Хасан. — Говорит, что видел тебя мёртвым. Просит Аллаха защитить.

— Скажи ему, что скоро он присоединиться к мёртвым и поймёт, что моё место пустует, — ответил я и пошёл к нему через ковёр.

Когда мне оставалось метра три до него, снаружи ударил залп.

Полсотни пищалей разом, со стороны коновязи. Потом крики. Высокие татарские вопли, ржание коней, раздались крики «Алла!» и русская брань… Что-то упало и хрустнуло. Кто-то захрипел, долго, пока хрип не перешёл в бульканье. Топот, сотни сапог. Ещё один выстрел, одиночный, за ним два. Потом стало тихо, и в тишине одна лошадь продолжала ржать.

Двое нукеров Мансура схватились за сабли, и курмышские, стоявшие у полога, выстрелили в упор. Оба упали на ковёр, один на Мансура, и тот сбросил его с себя и пополз ко мне.

Он понял всё раньше, чем стихли выстрелы.

Мансур-бек дополз до моих сапог и ткнулся в них лбом. Пальцами он вцепился мне в голенища, и стопы под ними, ещё не зажившие после палок, заныли. Шапка слетела. Он говорил, быстро и много.

Хасан переводил, не поспевая.

— Он просит пощады. Говорит, он был против и советовал хану отослать тело в Москву с почестями, набальзамировать и отослать, и хан его не послушал. Он старый, служил трём ханам, у него сыновья. Касим мальчишка, и он сам, Мансур, готов…

— Хватит, — сказал я.

Хасан замолчал. Мансур продолжал говорить в мои сапоги.

Может, он и говорил правду. Это ничего не меняло.

Я посмотрел на Ратмира.

Он, как и всегда, всё понял без слов. Шагнул вперёд, вынул саблю и ударил сверху, с замахом из-за плеча. Голова Мансура упала между моих сапог и откатилась. Тело свалилось на бок распространяя под собой алую лужу.

Ратмир вытер клинок о халат убитого и вложил в ножны.

В шатре стало тихо. Ярослав сидел, не двигаясь, и смотрел на голову. Пётр сидел, как сидел, и в лице у него ничего не изменилось.

— Теперь ты точно шайтан, — сказал Пётр.

— Странное у тебя мышление, — покачал я головой. — А кем был он? Святым?

Он отвернулся и больше ничего не добавил.

— «Ну ничего, я сделаю из тебя русского!» — подумал я.

Единственный выживший был молодым воином. Лет восемнадцати, и кольчуга на нём была с чужого плеча. Его взяли у коновязи, когда он лежал под убитым конём, и Ратмир сказал, что парень даже не успел вытащить саблю.

Ему дали телегу. Обычную обозную, с бортами, и двух лошадей из тех, что остались от сопровождения. В телегу курмышские сложили головы. Двадцать восемь. Двадцать пять с коновязи, две из шатра, и сверху, на всех, голову Мансур-бека. Головы накрыли рогожей, потому что мухи садились, и это было единственным, что я для них приказал сделать.

Парень сидел на облучке и держал вожжи обеими руками. Его трясло так, что было слышно, как стучат вожжи по передку.

Я вышел к нему, Ратмир встал рядом. Парень поднял на меня глаза, и я понял, что он меня узнал. Видно, был в городе в тот день, когда меня вели на верёвке.

— Переводи, — сказал я толмачу. Он кивнул. — Передай Касиму, что я приду и верну ему должок. И он будет молить меня о пощаде.

Толмач перевёл. Парень смотрел на меня, губы у него шевелились, и я подумал, что он тоже шепчет про шайтана.

— Повтори, — велел я.

Ратмир заставил его повторить. Парень повторил, запнулся на втором слове, повторил снова. Тогда Ратмир ударил лошадь по крупу ладонью, и телега тронулась.

— Хотел бы я видеть лицо Касима, когда он узнает, что я жив.

— Да, это было бы занятное зрелище, — усмехнулся Ратмир, после чего мы направились обратно в шатёр.