Не Гамлет (СИ), стр. 51

По завершении лекции чувствовал себя, будто пару последних ночей провёл на разгрузке вагонов. Сбежал бы, но номер надо отбыть до конца. Я пошёл к Штерн поблагодарить за предоставленную возможность.

— Поздравляю, Давыдов. Это было… на уровне. На хорошем, я имею в виду. Ты меня приятно удивил. Не хочешь на кафедру перейти? Хотя бы на полставки. Через пару лет защитился бы, станешь доцентом. Сразу, минуя остальные ступеньки.

— Что я вам плохого сделал, Лина Соломоновна? Преподавательская деятельность — точно не моя стезя. Ненавижу всеми фибрами души. Так что — категорическое «нет».

— Странно, а мне показалось, тебе нравится всё это — внимание зала, реакция слушателей.

— Я умело притворялся, поверьте. Вы же не думаете, что только дамы могут имитировать… э-э-э…

— Иди уже, пока не наговорил тут!

Штерн засмеялась и хлопнула меня по плечу. Совсем легко, будто внезапно повзрослевшего ребёнка.

Я вышел и увидел Неговского, поджидающего меня в коридоре.

— Что ты улыбаешься? Всё нормально?

— Ага. — я остановился и с пафосом произнёс: — Но вдруг он вспомнил: это винтовки! Винтовки принадлежат ему! Революция будет продолжаться!

— Что это?

— Джек Лондон, у него есть рассказ про боксёра. Парня лупят, но он держится, а потом побеждает. Деньги нужны на закупку оружия. После боя на нём живого места нет, а потом он вспоминает, что терпел не напрасно. Вот и я терпел ради Наума Гурвича, чтобы ему Лина жизнь не портила.

Необязательные сведения

Диалог о «Сказке о мёртвой царевне» — На самом деле определить географию сказки практически невозможно, разве что разместить царство в высокогорных районах, где снег не тает. Хотя автор честно предупреждает исследователей: «Сказка — ложь».

Гурвич. Наум Лазаревич. — Если вдруг разговор зайдёт о дефибрилляции, можете смело говорить; «А, это Гурвич придумал». Самая первая статья в истории медицины о возможности электрической дефибрилляции — его (совместно с Юньевым, с подачи Штерн, 1939 год). Самый первый в мире дефибриллятор сделал он. Потом — только улучшения. То есть конструкция оказалась настолько удачной, что за 70 с лишним лет другого не придумали. Оптимизировали, минимизировали, но суть осталась неизменной. С 1948 года и до конца жизни (умер в 1981 году) работал у Неговского. Трудно представить, но его изобретение спасло миллионы жизней. Памятник ему ещё не поставили.

Джек Лондон, у него есть рассказ про боксёра. — «Мексиканец», конечно. ГГ почти точно цитирует заключительный абзац.

Глава 24

С Сашей мы перезванивались каждый день. У неё подготовка к экзаменам, у меня работа и скорый отъезд. Про Испанию я ей не говорил. Успеется. Долгие проводы — лишние слёзы.

Зато десятого числа она поинтересовалась:

— Никита, есть планы на завтрашний вечер?

— Пока никаких. Но я открыт для предложений.

— Странно ты иногда говоришь, вроде все слова отдельно нормальные, а вместе получается каша.

— Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном.

Саша прыснула прямо в трубку.

— В яблочко! Приглашаю тебя в гости. Родители идут в театр.

— Какой?

— Большой. Будут слушать оперу «Броненосец Потёмкин».

— Это Пуччини написал? Или Верди?

— Бери выше: Чишко.

— Не знаком с его творчеством.

— Короче, жду к половине седьмого.

— Вступительный взнос обязателен?

— Спрашиваешь! Пирожные! Без них на порог не пущу.

— Извини, но я знаю только, в каком ты подъезде живёшь. И этаж не первый. Давай номер квартиры.

— Двадцать три. И не опаздывай!

Неожиданно как-то. Девушка зовёт в гости и делает акцент на отсутствии родителей. К чему бы это? Ладно, узнаю. Не думаю, что всё идёт к постели. Скорее всего, пытается уберечь от допроса.

В назначенное время я нажал единственную кнопку звонка двадцать третьей квартиры. Отдельное жильё, никаких подселений. Дверь хорошая, добротная. Впрочем, рассматривал я её недолго. Потому что она открылась.

Саша была одета в симпатичное коричневое платье. Не вечернее, простое. И скромное. Никакого декольте в районе пупка. Впрочем, сейчас таких, наверное, и не делают.

— Привет. Проходи, не стесняйся.

— Здравствуй. Рад видеть тебя.

— Никита, подозреваю, ты где-то специально учился произносить всякие банальности.

— Первый на курсе, диплом с отличием.

— Оно и видно. Давай одежду, повешу. Вот тебе тапочки, переобувайся.

Краем глаза я проследил, как пальто скрывается в недрах шкафа и находит место рядом с шинелью тёмно-стального цвета, пошитой из очень хорошего сукна. Не все полковники могут себе такое позволить. Но задавать вопросы из серии «А кто у нас папа?» не буду. Надо будет — просветят.

— Вот, как и обещал: пирожные. Эклеры, шесть штук.

— Боюсь, мне столько не одолеть.

— Оставим родителям. Придут после оперы, наверняка есть захотят. Искусство, оно такое, коварное. Судя по очередям в театральном буфете, сильно повышает аппетит.

Квартира — мечта. Три комнаты, высокие потолки, дубовый паркет. И папа служит в Арбатском военном округе.

Чай мы пили в просторной кухне, как бы не больше моей комнаты на Стромынке. Вполне пристойный. Рядом с такой девушкой всё кажется вкуснее, потому что тестостерон явно изменяет восприятие вкуса. А гормоны зашкаливали. Я не мог сместить внимание с Сашиных рук и лица. Хотелось просто прикоснуться к ней.

— С тобой всё в порядке? — спросила Саша. — Какой-то ты бледный.

Протянула руку и прикоснулась к моей.

— Извини, я в ванную. Мне умыться надо. Наверное, с мороза… — промямлил я несуразное оправдание. Я сидел в тёплой квартире уже минут двадцать.

— Да, конечно.

Саша встала, пошла вперёд. Я следовал за ней по коридору, но на пороге ванной она вдруг повернулась и положила руки мне на грудь. Я схватил её лицо и поцеловал. Долго, до боли в губах. Она не отстранялась, не пыталась оттолкнуть. Наоборот, прижалась и на поцелуй отвечала. Не очень умело, но с энтузиазмом.

Когда мы оторвались друг от друга, Саша вздохнула глубоко и сказала:

— Ничего себе. Боялась, ты не решишься.

Никакого непотребства чинить не стали. Поцелуй, как ни странно, немного остудил головы. Мою — так точно.

— Хочешь послушать, как я играю? — спросила Саша.

— Конечно. Ты же обещала «Кирпичики».

— Не сегодня.

Она подошла к пианино, стоящему в углу гостиной, подняла крышку. Взяла лежащие наверху ноты, потом отложила их и села.

— По многочисленным просьбам исполняется, — объявила Саша и начала играть.

Очень красиво, с вдохновением.

Правда, я удивился выбору пьесы. Она запомнила мой ответ в новогоднюю ночь, и исполняла ту самую фантазию ре-минор. На паузе после пятого такта Саша тяжело вздохнула и не останавливалась до заключительного каданса. Потом посмотрела на клавиши и повторила последний аккорд.

— Сто десять тактов ужаса, — сказала Саша.

— А зачем играла? Я же помню, ты её ненавидишь.

— Хотела, чтобы тебе было приятно.

— Не стоит идти на такие жертвы. Мне что угодно в твоём исполнении понравится. Даже «до-ре-ми-до-ре-до».

— Фу, какой грубиян! — засмеялась Саша. — А я считала тебя приличным человеком!

А после этого мы исследовали коллекцию стихов. Весьма эклектичную, мягко говоря. Хотя, какая разница. И снова целовались, не раз и не два. Как пишут в романах, время пролетело незаметно. Ушёл я часа через три. Не хватало ещё встретиться с Сашиными родителями, вдохновлёнными хором матросов или арией большевика из «Броненосца». Отложим знакомство на потом.

Гурвич оказался именно тем, кого нам не хватало. Только пришёл, а кажется, что давно уже здесь. Почитал наши протоколы экспериментов, посмотрел графики — и ринулся в бой. В смысле, предложил программу дальнейших исследований. И всё это с очаровательным белорусским акцентом. Впрочем, когда мы начали мериться знанием иностранных языков, то у него в список вошёл и русский.