Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 57

— К которому⁈

— Господи, — сказала Наталья. — Началось.

— Что теперь-то? — спросил Веверин.

— Теперь через час у Фёклы будет очередь.

— Зачем?

— Затем, — сказала Наталья с чувством, — что вся столица неделю служила по тебе панихиды, а сегодня ты идёшь по Кузнечной живой и в чёрном. Ты хоть представляешь, что сейчас начнётся?

— Не представляю.

— Оно и видно.

Марфа, шедшая позади с Ольгой, крикнула:

— Натусик, я насчитала девятнадцать!

— Чего девятнадцать?

— Барышень! Которые нам вслед смотрят! И это только с этой стороны улицы!

— Марфа, не считай.

— Я не могу не считать, их много! Ой, двадцать!

Наталья обернулась и увидела, что Марфа не врёт.

Впереди, у дверей ткацкой лавки, стояли четыре девицы явно из хороших домов, все в накидках, все раскрасневшиеся. Пятая, самая младшая, что-то отчаянно шептала подруге на ухо и показывала глазами.

Причём — Наталья присмотрелась внимательнее и почувствовала, как в ней просыпается что-то новое и неприятное, — показывали они не только на Веверина.

Одна из девиц смотрела на Матвея. Другая — на Макара, который шёл, ничего не замечая, и хмуро разглядывал колёса встречной телеги.

А самая младшая, круглолицая, в голубом, смотрела на Тимку.

И смотрела она так, что Наталья немедленно и очень ясно поняла две вещи. Первая: она, Наталья Сергеевна Воронцова, взрослый разумный человек и Голос Арены. Вторая: если эта девица в голубом сделает ещё один шаг вперёд, она, взрослый разумный человек, скажет ей что-нибудь такое, о чём завтра будет жалеть.

— Наташа, — сказала Ольга ей в ухо. — У тебя лицо.

— Что — лицо?

— Оно у тебя сделалось.

— Ничего у меня не сделалось.

— Сделалось-сделалось.

Тимка в этот момент повернулся к Наталье и спросил:

— А чего они все стоят-то?

— Кто? — спросила Наталья, глядя строго перед собой.

— Ну вон те. У лавки.

— Не знаю. Наверное, ткани выбирают.

— На улице?

— На улице лучше видно, — отрезала Наталья.

Позади Ольга произнесла негромко, но с чувством:

— Мамочки.

Салон мадам Фёклы стоял в конце улицы. Он был двухэтажный, с большими окнами и вывеской, которой мадам гордилась больше, чем некоторые бояре гордятся родословной. У крыльца уже топтались двое посыльных мальчишек, и по их лицам было ясно, что они здесь не просто так.

Наталья остановилась и повернулась к своей компании.

— Так, — сказала она деловито, и внутри у неё всё запело, потому что вот сейчас начиналось её дело. — Слушайте меня внимательно, все. В эту дверь мы входим не гуртом. Первой иду я. Александр Владимирович — за мной, и молчишь.

— Почему это я молчу?

— Потому что ты сейчас скажешь ей правду, и мы пропали. Молчи и стой красиво, это всё, что от тебя требуется.

— Наташ, у меня двое суток.

— Вот именно поэтому — молчи. Аня, Оля — вы со мной, будете смотреть строго. Марфа!

— Я!

— Ты — молчишь тоже.

— Но я знаю про неё такое!..

— Ты скажешь это, когда я кивну. Не раньше.

Марфа надулась, но кивнула.

Наталья глубоко вдохнула, поправила накидку и посмотрела на дверь салона с тем самым чувством, с каким когда-то перелезала через ограждение в Управе Вольного города.

— Ну, — сказала она. — Пошли работать.

Мадам Фёкла умела делать лицо.

Наталья знала это как никто: сама шилась у неё третий год и трижды видела, как эта женщина, услышав цену, которая её вполне устраивает, изображает смертельную обиду. Лицо у мадам Фёклы было круглое, розовое, с мелкими быстрыми глазками, и работало оно как хорошая печная заслонка. Снаружи ничего не видно, а внутри жар.

Сейчас заслонка стояла плотно.

— Наталья Сергеевна! — Мадам выплыла навстречу, разводя руками. — Голубушка. Радость-то какая. Только я вас огорчу: у меня две примерки и заказ Голицыных, я никак…

Тут она увидела, кто вошёл следом.

Наталья наблюдала за этим с наслаждением. Заслонка съехала на сторону. Глазки у мадам сделались круглые.

— Это… — сказала она.

— Это боярин Александр Владимирович Веверин, — сказала Наталья. — Знакомьтесь, Фёкла Игнатьевна.

— Господи Иисусе. — Мадам перекрестилась. — Живой.

— Живой, — согласился Веверин.

— А по вас же…

— По мне же. — Он оглядел салон: полки с рулонами, длинные раскройные столы, двух закройщиц, застывших с булавками во рту. — Хорошее хозяйство. Порядок вижу.

Мадам Фёкла порозовела до корней волос.

Наталья мысленно поставила галочку. Он сказал одну фразу, и та легла точно. Причём не про ткани или вывеску, а про порядок — то, что мадам ставила годами и чего не замечала ни одна её клиентка.

— Фёкла Игнатьевна, — Наталья сняла накидку и села так, чтобы оказаться на свету. — Дело срочное. Одеть пятерых. Двое суток.

— Двое суток⁈ — Мадам схватилась за грудь. — Наталья Сергеевна, побойтесь бога. У меня Голицыны!

— Голицыны подождут.

— Матрёна Никитична не подождёт!

— Матрёна Никитична, — сказала Наталья, — подождёт три дня, а потом будет рассказывать, что шьётся там же, где одевали Веверина. Она вам за это спасибо скажет.

Мадам открыла рот. Закрыла.

— Да тут надо все двенадцать девок и ночь напролёт, — сказала она совсем другим голосом. — Пятерых. За двое суток. Это невозможно.

— У вас двенадцать и есть.

— И вышивальня нужна!

— И вышивальня есть.

— Я не Господь Бог, голубушка!

— Ну, Фёкла Игнатьевна. Вы себя-то не обижайте. — Наталья наклонилась вперёд. — Кто в этом городе шил приданое Шереметевым за четыре дня? Кто перекроил платье в ночь перед свадебным пиром, когда невеста немножко… изменилась в талии?

Мадам покосилась на Марфу.

Марфа стояла с самым невинным лицом, на какое была способна, — то есть с совершенно виноватым.

— Про то уговаривались молчать, — с достоинством сказала мадам.

— Так я и молчу. Я же не называю, кого перекраивали.

— Это тётка моя была! — не выдержала Марфа.

— Марфа Гавриловна!

— Молчу.

Веверин, стоявший у раскройного стола, положил на него свёрнутые в трубку листы.

— Фёкла Игнатьевна. Плачу вдвое против обычного, за спешку — половину сверху. Половину вперёд.

— Это разговор, — осторожно сказала мадам.

— Только шить придётся не то, к чему вы привыкли. — Он развернул листы. — Смотрите.

Мадам подошла, глянула — и Наталья увидела, как у женщины меняется лицо.

На листах чёрным углём было нарисовано. Рисовал явно не мастер, потому что линии шли неровно, кое-где переправлено по два раза, и человек нарисован был так, как рисуют дети, — головой вроде яйца. Зато вещь на этом человеке была вычерчена подробно и упрямо, со всех сторон, со стрелками и подписями.

— Это что? — спросила мадам Фёкла.

— Костюм.

— Это не костюм, голубчик. Это… — Она наклонилась ниже. — Это что за разрез на груди? Почему полы отвёрнуты?

— Лацканы. Отворачиваются вот так, наружу, и держат форму. Под ними жилет, вот он отдельно. Под жилетом рубаха.

— Три вещи одна на другой?

— Три.

— Мужчина в трёх кафтанах, — сказала мадам с изумлением. — Он же сварится.

— Не сварится, если сукно тонкое.

Мадам взяла второй лист, потом третий и вдруг села на стул. Прямо посреди салона, не глядя, куда садится.

— А это? — Она ткнула пальцем. — Вот это, на шее?

— Бабочка.

— Какая ещё бабочка?

— Такая. — Веверин взял со стола обрезок ленты, сложил вдвое, перехватил, крутанул — и в его пальцах за три движения получилось что-то маленькое, симметричное и совершенно немыслимое.

В салоне стало тихо. Одна из закройщиц выронила булавки.

— Ой, — сказала Марфа.

— Оно же ничего не держит, — сказала мадам Фёкла, забирая вещицу и вертя её в пальцах. — Это ж просто… для красы?

— Именно.

— Мужчина. С бантом на шее.

— С бабочкой.

— И вы это наденете?