Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 58

— Надену.

Мадам Фёкла посмотрела на него — на чёрный китель со стойкой, на серебряные пуговицы в ряд по обшлагу, — потом снова на рисунки, и Наталья своими глазами увидела ту секунду, когда мадам сдалась.

— Тут не сядет, — сказала она деловито, тыча в лист. — Вот здесь, в плече. Вы просите, чтобы держало форму, а сукно так само не встанет, его подбить надо.

— Значит, подбейте.

— Чем? Ватой? Оно комом ляжет.

— А если конским волосом? — сказала от окна Анна.

Все обернулись.

Анна пожала плечами.

— В нагрудниках так делают. У отца доспешник конским волосом простёгивает, оно держит и не сминается.

Мадам Фёкла посмотрела на неё с новым интересом.

— А ведь мысль, — сказала она медленно. — Простегать волосом, тонко, вот сюда, в грудь и плечо… Дуняша! Дуняша, тащи, что от седельщика осталось!

— Так то ж грубое!

— Разберём! — рявкнула мадам и снова склонилась над листами. — Так. А рукав вы мне как ставить будете? Тут у вас нарисовано криво, я по этому не скрою.

— По этому — не скроите, — согласился Веверин. — Поэтому вот вам образец.

Он снял китель.

Наталья моргнула. За её спиной Марфа издала слабый звук.

Веверин остался в рубахе, свернул китель и положил его на раскройный стол перед мадам.

— Мой, — сказал он. — Шит на меня в Вольном Граде, по моим меркам. Рукав тут поставлен правильно: в нём можно работать у плиты, и он не тянет, когда поднимаешь руки. Распарывайте.

Мадам Фёкла отдёрнула руки.

— Как — распарывать?

— По швам. Разберёте на детали, снимете крой, потом соберёте обратно.

— Голубчик! Это ж вещь! Сукно доброе, работа чистая, я вижу!

— Это образец, — сказал Веверин. — Мне нужно, чтобы у пятерых людей рукав сидел, как у меня. Другого способа объяснить вам это я не знаю.

Мадам Фёкла взяла китель в руки. Развернула. Провела ладонью по спинке, вывернула рукав наизнанку, поднесла к свету, посмотрела шов.

— Ох, — сказала она тихо. — Ох, вон оно как.

— Что там? — не выдержала Наталья.

— Тут окат посажен, — сказала мадам, не поднимая головы. — С припуском. Тот, кто это шил, знал, что делает… — Она помолчала. — Не наш шил, Наталья Сергеевна. Так у нас не ставят.

— Наш, — сказал Веверин. — Портной с Кожевенной улицы, зовут Прохор Ильич, шил за мои деньги и по моей ругани. Мы с ним три раза всё пороли, пока сел.

Мадам Фёкла подняла на него глаза.

— Три раза? Пороли готовое?

— Четыре, если считать воротник.

Мадам помолчала.

— Дуняша, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Двери запирай. Никого не пускать, ни Голицыных, ни Матрёну Никитичну, никого. У нас работа.

Она положила китель на стол и взялась за распарыватель.

— И вот что, Александр Владимирович, — сказала она, поддевая первый шов. — Договоримся сразу, по-честному. Я вам всё сошью. И бабочку вашу, прости господи, тоже. Но лекала, которые мы с вами тут построим, останутся у меня.

Наталья открыла рот, чтобы возмутиться, — и не успела.

— Останутся, — сказал Веверин.

Мадам замерла с распарывателем в руке.

— Что, вот так просто?

— Просто. — Он сел на край стола и кивнул на рисунки. — Тут строить будете вы. Я умею нарисовать, что хочу, а сделать из этого вещь не умею. Строит мастер — значит, лекала мастера.

— А потом я по ним шить буду. Всей столице.

— Шейте.

— И денег заработаю. Много.

— И слава богу, — сказал Веверин. — Мне и в столице нужен личный мастер.

Мадам Фёкла посмотрела на него внимательным взглядом.

— Хитрый вы, голубчик, — сказала она с уважением.

— Есть немного.

Она вернулась к шву, поддела нитку, потянула. Первый рукав пошёл отдельно от кителя, и мадам приняла его на ладони.

— Ох, — повторила она. — Красиво-то как.

Наталья обернулась к своим — поделиться, — и увидела, что Анна стоит у стола ближе всех, смотрит на распоротый рукав и молчит.

А Тимка стоит у стены и смотрит на неё.

Она немедленно уставилась в потолок и обнаружила там очень интересную балку.

Стучать начали через полчаса.

Первой пришла Матрёна Никитична Голицына. Ей полагалось по чину, ведь она про Веверина узнала раньше всех, потому что ехала в той самой карете с лорнетом.

— Фёкла! — Голос за дверью был такой, что закройщицы вздрогнули. — Фёкла, я знаю, что ты там! У меня примерка!

— Закрыто! — крикнула мадам Фёкла, не отрываясь от рукава.

— Как это закрыто⁈ У меня уговор!

— Уговор на четверг!

— Сегодня четверг!

Мадам замерла с распарывателем.

— Дуняша, — сказала она страдальчески. — Скажи ей, что среда.

— Так четверг же, Фёкла Игнатьевна.

— Дуняша!

Дуняша пошла к двери и сказала, что среда. За дверью настала пауза, наполненная таким возмущением, что его было слышно сквозь доски.

— Фёкла Игнатьевна, — сказала Матрёна Никитична совсем другим, медовым голосом. — Голубушка. А правда, что он у тебя?

— Кто?

— Ты знаешь кто.

— Никого у меня нет!

— А чего же тогда двери заперты?

Наталья, сидевшая у окна, поймала взгляд Ольги. Ольга подняла бровь — мол, началось.

Дальше пошло веселее.

К Матрёне Никитичне присоединилась её невестка. К невестке — две девицы Бехтеревы, которые «случайно проходили мимо и хотели посмотреть ленты». К девицам — вдова Салтыкова, немолодая уже дама, известная тем, что знала обо всех всё и всех этим угощала. Через четверть часа под окнами салона мадам Фёклы стояло столько народу, сколько не стояло даже у храма в праздники ранним утром.

— Двенадцать, — считала Марфа, прилипнув к окну. — Нет, четырнадцать! Ой, Салтыкова карету поперёк улицы поставила! Наташ, иди смотри!

— Не пойду.

— Иди, там такое!

— Марфа Гавриловна, отойдите от окна, — не выдержала мадам Фёкла. — Они вас видят и думают, что мы тут гуляем.

За дверью снова забарабанили.

— Фёкла! Я знаю, что ты там шьёшь ему! Ты мне что обещала⁈ Ты мне обещала первой!

— Дуняша, — сказала мадам Фёкла обречённо, — впусти их, а то дверь вынесут. Только пусть сядут и молчат.

Дверь открыли.

То, что вошло в салон, Наталья потом описывала подругам как «половодье». Матрёна Никитична вплыла первой, за ней невестка, за ними девицы Бехтеревы, а вдова Салтыкова каким-то чудом просочилась вперёд всех и оказалась в середине зала раньше хозяйки.

И все они разом остановились.

Потому что посреди салона, у раскройного стола, в одной расстегнутой рубахе с закатанными рукавами стоял Александр Веверин, а вокруг него на коленях ползала закройщица с мерной тесьмой.

— Ох, — сказала вдова Салтыкова.

Наталья прикрыла лицо ладонью.

Дальше следующие полчаса были похожи на то, что Наталья видела однажды на ярмарке в Вольном Граде, когда с воза упал бочонок эля и его облепили почти что пчёлы. Только теперь пчёлы были в шелках и говорили комплименты.

— Александр Владимирович! — Матрёна Никитична подплыла первой, потому что была старше всех и потому имела право. — Мы все так молились за упокой вашей души!

— Спасибо, — сказал Веверин. — Не пропало.

— А правду говорят, что вас разбойники в болотах держали?

— Держали.

— И как же вы?

— Ушёл.

— Ах! — сказала одна из девиц Бехтеревых.

Мадам Фёкла страдальчески закатила глаза и продолжила пороть.

Потом дошло до парней, и вот тут Наталья по-настоящему поняла, что попала.

Матвея взяли в осаду первым — он стоял ближе всех к двери и не успел спрятаться. Вдова Салтыкова, поймав его, начала с погоды, перешла к турниру, а закончила тем, что у неё есть племянница удивительной кротости.

— Восемнадцать? — переспросила она. — Восемнадцать, надо же. И уже управляющий у боярина. А моей Аннушке шестнадцать…

— Мне работать надо, — сказал Матвей.

— Так я разве держу!

Макара пытались разговорить девицы Бехтеревы. Обе. Одновременно.

— А правда, что вы на турнире рыбу готовили?