Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 56
— Отличное платье!
— Куплю новое, — сказал Веверин. — С первого же боярина. Иди сюда, я тебя обниму, а потом будем работать, у меня время горит.
Она пошла и обнялась. От него пахло дымом, хлебом и чистой тканью — совершенно так же, как в тот день на отборе, когда она с разбегу на него налетела и потом сгорала со стыда.
— Свинья ты, Александр Владимирович, — сказала она ему в плечо.
— Свинья, — согласился он.
— Мог бы весточку послать.
— Не мог. Иначе не сработало бы.
Вот это, подумала Наталья, отпуская его, и было самое веверинское из всего, что он мог ответить. Никаких «прости». Не мог — значит, не мог.
Веверин посмотрел ей за спину — и Наталья вспомнила, что привела с собой не подмогу, а половину столичного света.
— Так, — сказал он. — Наташа. Я просил помочь с портными.
— Я и помогаю.
— Ты приехала вчетвером.
— Это не «вчетвером», это подруги. — Наталья выпрямилась. — Марфа Гавриловна Голубцова. Ольга Шереметева. И Анна Мстиславовна, вы знакомы.
— Знакомы. — Веверин кивнул. — Здравствуйте, Анна Мстиславовна.
— Александр Владимирович.
— Здравствуйте, Марфа Гавриловна. Ольга… отчества не знаю.
— И не надо, — сказала Ольга.
— Тем лучше, меньше запоминать. — Он оглядел всех четверых. — Наташа, у меня тут пар, жар и котлы. А пришли четыре платья, из которых одно, кажется, дороже моей телеги.
— Дороже! — гордо сказала Марфа.
— Вот поэтому от печи подальше, Марфа Гавриловна. Обваритесь — отвечать мне.
Марфа зарделась и явно собралась ответить что-нибудь про батюшку, но Наталья наступила ей на ногу. Ровно этого она и боялась: одно слово — и всё, они уже не помощницы, а три восторженные дуры при сопровождающей.
— Мы, между прочим, по делу, — сказала она с достоинством. — Я привезла лучшие глаза столицы. Оля заметит плохой шов через комнату.
— Через две, — сказала Ольга.
— А Марфа знает про всех всё.
— Это правда, — подтвердила Марфа. — Я про мадам Фёклу такое знаю, что она нам скидку сделает.
Веверин посмотрел на неё с интересом.
— Вот это уже разговор.
— А то! — Наталья обернулась к своим. — Я же говорила, что мы работаем.
— Мы едем к модистке, — сказала Анна. — Это не работа, Наташа. Это выезд.
— Аня!
— Что «Аня»? Я говорю, как есть.
— Вот и хорошо, — сказал Веверин, не оборачиваясь: он уже искал что-то на столе. — Мне такие в деле и нужны, которые говорят как есть. Поедете — скажете, где меня обманывают.
— Я тебе не приказчик.
— И слава богу, приказчиков у меня хватает.
Наталья, обернувшись, увидела лицо Анны — и очень аккуратно не стала ничего говорить.
Веверин нашёл наконец, что искал, — свёрнутые в трубку листы, — сунул их под мышку и пошёл к дверям, на ходу отдавая команды:
— Тимка, Макар — умыться и переодеться. Матвей, счёт добьёшь вечером. Гришка!
— Я тут!
— И ты едешь.
— А меня-то зачем? Я маленький!
— Ты Веверин. Значит, будешь одет как Веверин.
Гришка подумал.
— Тогда мне с мехом. Как у тебя.
— Обойдёшься.
— Ну Са-а-аш!
— Мех тебе до пят будет.
— А я подрасту!
— Вот подрастёшь — обсудим.
Гришка развернулся к Наталье за поддержкой.
— Скажи ему, что нечестно.
— Совершенно нечестно, — сказала Наталья.
— Наташа, — сказал Веверин.
— А что «Наташа»? Ребёнок дело говорит. С мехом он будет как боярин.
— Он будет как медведь, который украл боярина.
Марфа хрюкнула. Гришка обиделся и полез за поддержкой к Ольге — и Ольга, к удивлению Натальи, серьёзно сказала ему, что мех в мае носят только дураки, а он ведь не дурак, и Гришка немедленно с этим согласился.
До салона мадам Фёклы было четверть часа ходу, и Наталья потом всю жизнь вспоминала эту прогулку.
Пошли пешком — возки отправили вперёд, потому что Веверин заявил, что после поварни ему нужен воздух, а Наталья немедленно согласилась, потому что после поварни ей нужно было что угодно, лишь бы подольше. Улица встретила их майским солнцем и обычным столичным гулом.
Гул продержался ровно до угла Кузнечной.
Там их увидела торговка пирогами.
Наталья заметила это боковым зрением. Баба обернулась, потом ещё раз, потом застыла с пирогом в руке и открытым ртом. Потом уронила пирог.
— Ой, — сказала торговка. — Ой, батюшки. Люди добрые.
— Здравствуйте, — вежливо сказал Веверин, проходя мимо.
— Ой!
Наталья обернулась через плечо и увидела, как торговка, бросив лоток, кинулась к соседке.
— Началось, — сказала Ольга.
— Что началось?
— Сейчас увидишь.
Ольга оказалась права, и Наталья готова была признать, что в этой женщине живёт пророческий дар, но признавать ей было некогда, потому что улица начала оборачиваться.
Оборачивалась она волной. Сначала те, кто шёл навстречу: замедляли шаг, всматривались, дёргали спутника за рукав. Потом лавочники в дверях. Потом мальчишки, которые побежали вперёд с воплями, — и вот эти-то и решили дело.
— Веверин!
— Живой!
— Смотри, смотри! Рыжий который!
— Да не может быть, его ж отпели!
— Отпели, а он идёт!
Наталья шла рядом и понимала, что зря она не осталась в возке.
Не потому, что было страшно, а потому, что она физически не успевала смотреть.
Смотреть надо было на всё сразу. На то, как из лавки выскочил сапожник в фартуке и застыл, вытирая руки, и как за его спиной вылезла вся его семья до последнего внука. На то, как две молодые купчихи впереди зашушукались, одновременно поправили платки и с независимым видом двинулись навстречу, а потом одна споткнулась о собственную юбку. На то, как здоровенный мужик у водовозной бочки снял шапку — просто снял и стоял с ней в руках, пока они не прошли.
А главное реакция на это самого Веверина.
Веверин шёл не быстро и не медленно, глядя перед собой. Чёрный костюм, узкий в талии, широкий в плечах, с рыжей головой, которую было видно за квартал. Он не оглядывался на шум. Не улыбался толпе. На «здравствуй, боярин» он отвечал коротким кивком, и всё.
И вот от этого спокойствия толпа сходила с ума окончательно.
— Ты чего такой каменный? — не выдержала Наталья. — На тебя вся улица смотрит.
— И пусть смотрит.
— Ты хоть кивни им, что ли, поприветливее!
— Наташа, я иду шить костюмы. Если я начну раскланиваться, я до вечера не дойду.
— Ты бессердечный.
— Я деловой.
Тимка, шедший слева от Натальи, фыркнул.
— Он всегда такой, — сказал он вполголоса. — Ему на арене после победы весь город орал, а он с Лоренцо общался.
— Я помню, — сказала Наталья. — Я на помосте стояла, я всё видела.
— Ага. — Тимка помолчал. — Ты тогда охрипла совсем к концу.
— Я три дня потом сипела.
— Я слышал. То есть… мне говорили. — Он стремительно нашёл, куда смотреть, и уставился на крышу ближайшего дома с большим интересом.
Наталья решила пожалеть его и не смотреть в ту же сторону.
Впереди шёл Гришка и вёл себя как посол при иностранном дворе. То есть кланялся всем подряд.
— Здрасьте! — говорил он бабе с корзиной. — Здрасьте! — говорил он мальчишкам. — Здрасьте!
— Гриш, — сказал Макар. — Хватит.
— А чего? Люди же смотрят.
— На Сашу смотрят.
— И на меня тоже! — оскорбился Гришка. — Вон та бабка на меня смотрела!
— Она на пироги смотрела.
— На меня!
Мимо прокатилась карета с гербом, замедлилась, и из окна высунулась немолодая, породистая дама в чепце, с лорнетом, которого в этом городе, кажется, не было больше ни у кого. Лорнет медленно прошёлся по Веверину сверху донизу.
— Молодой человек! — окликнула дама. — Это правда вы?
— Правда, — сказал Веверин, не останавливаясь.
— Мне говорили, вы погибли!
— Врали.
— И вы теперь идёте… куда?
— К портному.
Дама несколько секунд переваривала это, а потом крикнула вслед: