Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 51
— Братцы, а ну, взбодритесь! — зычно гаркнул подполковник. — Что раскисли? Германцев мало осталось! Они сами вот-вот дрогнут! Последние силы в бой кинули! Поднажмём ещё немного! Не посрамим отечество, братцы! За веру, за Родину, за государя императора, в штыки, за мной! Ура! — подполковник вытащил шашку, вылез из окопа и пошёл вперёд.
— Четвёртая рота, в штыки, за мной! Ура! — поручик Павлюков тоже выскочил из ямы, а за ним и все остальные.
Силы были на исходе, тело и душа изнемогали от бесконечного напряжения, но Грачу ничего не оставалось делать, кроме как повторить приказ для двадцати с небольшим уцелевших бойцов взвода и шагнуть со всеми в бездну. Он вылез из канавы, и холодный порыв ветер шибанул в лицо. Грозный, многоголосый рёв прокатился над полем, серая масса рванула к окопу, откуда совсем недавно отступала, а следом и части второго батальона ринулись в атаку, воодушевлённые примером товарищей.
Хлопнули выстрелы немецкого оружия, и Лебедев, идущий впереди всех, застыл на мгновение и опрокинулся на спину. Но солдат было уже не остановить. Не обращая внимания на гибель командира, они бежали на врага, охваченные коллективным порывом ярости.
На пути Грача разверзлась воронка. Он спустился на дно, выскочил и ощутил сильный удар по правому бедру, словно кто-то стукнул палкой. Боли не было, а мозг по инерции толкал тело вперёд, но нога запнулась, и Грач повалился на землю.
Тяжёлая мысль медленно доходила до одержимого боевым экстазом сознания: «Я ранен». На штанине чуть выше колена зияло отверстие, ткань быстро намокала, и по ноге разливалась боль. А цепь серых спин ушла далеко вперед, оставив позади раненых и убитых, она стремительно достигла передовой линии и вонзилась штыками в германцев, вжавшихся в канаву.
Голова, даже контуженная в третий раз, быстро сообразила, что нельзя оставаться в непосредственной близости от линии фронта. Следовало убраться как можно скорее в тыл и найти перевязочный пункт.
Поэтому Грач, закинув за спину винтовку, быстро пополз обратно, пока не свалился в пустую траншею. Здесь он достал перевязочный пакет, кое-как разорвал его трясущимися пальцами и принялся заматывать рану прямо поверх штанины. Руки и бинт сразу же стали красными.
Задерживаться во второй линии Грач не собирался. Кто знает, как будут развиваться события. Он поднялся и пошёл, цепляясь за стенку, стараясь не наступить на повреждённую конечность, которую с каждой секундой жгло всё сильнее. Слабость нависла гирей, тянула вниз, каждый шаг становился пыткой.
Выбравшись в ход сообщения, Грач едва не оказался сбитым с ног человеческим потоком, который тёк в направлении переднего края. Новое подразделение двигалось из тыла, чтобы отбить германскую атаку.
— Пропустите! — кричал Грач сквозь стиснутые зубы. — Пропустите, я ранен!
И чем дальше он шёл, тем тяжелее давался путь. Над правым коленом образовался сплошной болевой ком, ноги и руки тряслись от слабости, мир перед глазами кружился. Казалось, организм не выдержит, вот-вот отключится.
Грач сам не понял, как ему хватило сил выбраться из сети извилистых ходов. С чувством облегчения он покинул сырую твердь, заполненную людьми. Вокруг простиралось ровное поле, почти не тронутое артиллерией, а впереди, за жидкими деревцами, помазанными редкой тускнеющей желтизной, виднелись телеги. Оттуда доносилось ржание лошадей и человеческие голоса, а звуки боя остались позади.
Усевшись на обочине, Грач предался отдыху. Хотелось упасть и больше не двигаться, но воля к жизни и привычка идти до конца не позволяли сдаться на полпути.
«Отвоевался. Теперь нескоро пойду в бой, — размышлял Грач, не имея сил даже подосадовать на возникшую неприятность. — До госпиталя бы доползти. Где вообще перевязочный пункт?»
Самочувствие ухудшалось, грозя потерей сознания. Понимая, что счёт идёт на минуты, Грач поднялся и чуть не упал снова. Снял с плеча винтовку, отсоединил штык и, опираясь на трёхлинейку, как на костыль, медленно и тяжело попрыгал к повозкам, надеясь, что там-то уж точно подскажут, куда идти.
«Закончилось везение. Или нет? Вроде жив пока, — бормотал про себя Грач. — Рана сквозная, пуля через кость прошла. Неприятная рана. Но могло быть хуже… Сколько восстанавливаться буду? Нескоро вернусь на фронт, нескоро…»
В помещении пахло потными гимнастёрками, медикаментами, гноем и кровью. В небольшой комнате набилось двадцать раненых, кровати стояли почти впритык. Парень, у которого отсутствовали сразу две ноги, регулярно бредил, не приходя в сознание. Другой, с отнятой левой голенью, по ночам часто вскрикивал, не давай палате спать, хотя и без него здоровый, крепкий сон многим здесь был неведом. Мужик без руки с ещё одним безногим днями напролёт резались в карты.
В окно пробивался тихий свет пасмурного дня. С улицы, где снег с дождём никак не могли определиться, чья очередь идти, доносились скрип телег и стоны вновь прибывших. Раненые валили с фронта бесконечной чередой, нашпигованные пулями и осколками, замотанные бинтами, изнурённые, покалеченные.
«Да когда я уже отсюда выберусь?» — Грач сидел на кровати и ел жидкую похлёбку вприкуску с жёстким чёрным хлебом. Третий день он вместе с другими обитателями прифронтового госпиталя терпел эту отвратительную кормёжку, уже тошнило от неё, но ничего лучшего достать не получалось, хоть и деньги были.
Атмосфера госпиталя угнетала сильнее, чем грязные траншеи, и не только из-за кучи калек, окопавшихся среди жёлтых стен и нестираных простыней, не только из-за непрестанных мучений, наполняющих это место. Больше всего тяготило бездействие. Лодзь была окружена, на фронте царила неопределённость, которая в любой момент могла качнуться в сторону неприятеля, а Грачу приходилось сидеть сутками напролёт на больничной койке и беспомощно ждать своей участи.
По соседству лежали младший унтер-офицер Пахомов — крупный малый с бескровным, туповатым лицом, и старший унтер-офицер Малов — плюгавый, но крепкий парень лет тридцати. Первый был ранен в ладонь, второй — в голень.
Последние сутки рядом отдыхал боец с простреленной грудью. Ночью его унесли, а на него место положили исхудалого мужичка с козлиной бородкой и пулевым отверстием в животе.
С Пахомовым и Маловым Грач познакомился сразу по прибытии. Первый был из четвёртого полка, другой — из второго Сибирского стрелкового корпуса. Общий язык нашли быстро и все три дня только и делали, что болтали о жизни, о своей деревне, да о войне. Как узнали парни, что их новый сосед околачивается на фронте с самого начала войны, завалили вопросами. В карты тоже играли, но Грач отказался наотрез. Он не любил делать ставки. Зато он сумел выбить у персонала тетрадку и карандаш и продолжил вести записи.
Уход за больными был прескверный. Меняли бинты редко, кормили плохо. Душ отсутствовал, сменная одежда и простыни — тоже. А две медсестры имели такую специфическую внешность, что даже Грач, давно не видевший женского общества, на них не заглядывался. Хотя местные мужики, судя по их разговорам, были менее прихотливыми.
Больше всего Грач беспокоился, как бы рана не загнила. Он видел уровень медицины начала двадцатого века, прекрасно знал, что никаких антибиотиков в это время ещё не изобрели, и справедливо опасался, как бы не оттяпали ногу. Она до сих пор болела, причём так, что ночами не давала спать.
Наиболее тяжёлым выдался первый день. Грач кое-как добрался до обозов, выжав из себя последние ресурсы, да там и повалился, чуть сознание не потерял. До перевязочного пункта его уже тащили тыловики. А там — народу видимо-невидимо, все — в бинтах, в крови, без рук, без ног, с разорванными животам, лицами. Кого только не было. Присутствовали даже несколько раненых германцев.
До обеда Грач куковал под навесом голых веток ещё не побитого артиллерией перелеска, где располагался перевязочный пункт, ждал эвакуации. Но к нему никто не подходил, повязки не менял. Пришлось самому разрезать штанину, промывать рану, забинтовать. Врач был занят: пилили конечности тяжелораненым. Постоянно подъезжали крестьянские подводы, забирали людей, но тем на смену прибывали новые, тянущиеся к перевязочному пункту сплошной очередью. Кого-то несли, кто-то ковылял самостоятельно. Транспорта не хватало, и раненые часами гнили под открытым небом.