Ограбление века (СИ), стр. 35

— Я пошёл к Макееву, а не к вам, в первую очередь, именно для того, чтобы как можно быстрее запустить в работу то, что собирался передать стране. Да, собирался. Иначе зачем бы мне нужно было копить столько однотипного оборудования, столько информации, представляющей не только военно-политическую ценность, но и научно-техническую? У вас просто глаза на лоб полезут, когда вы увидите, сколько её, этой информации. И, связавшись с Виктором Петровичем и предложив помощь в довольно быстром освоении переданной мной вычислительной техники, я, надеюсь, сумел выторговать себе то, что хочу.

— А что ты хочешь?

— Жить. Жить жизнью нормального человека, а не «растения» в психушке. Жить среди обычных людей, заниматься интересными мне делами, любить женщин, наконец. Да что вы ухмыляетесь? Мне было хорошо за шестьдесят, когда я согласился на перенос сознания, без вариантов приводящий к физической смерти. Там последние годы я вёл жизнь инвалида, и до естественной смерти мне оставались считанные недели. А сейчас у меня юное тело. Так почему я должен ограничивать себя в этом и других небольших радостях жизни?

— Извините, Павел Анатольевич, но иначе было невозможно: наша с вами переписка была хорошо известна Комитету. И вас бы по-любому принялись «раскручивать» на то, что вам известно о моей иновремённой сущности.

— Я понимаю, Миша. И предложенный тобой вариант — далеко не самый худший из возможных. А так я даже как будто снова при деле.

Да не как будто. Настоял я на том, чтобы Револий использовал Судоплатова в качестве эксперта: незачем разбрасываться людьми с таким опытом, тем более, «допущенным» (правда, мной лично, без ведома Комитета) к моей тайне. Тем более, отставной генерал-лейтенант уже полностью реабилитирован, и сведения от него доказывают, что я действовал не во вред, а на пользу СССР. Вон, даже публикация в «Юности» первых глав книги «о нём» вызвала резкий рост патриотизма и интереса к истории Великой Отечественной войны у населения.

Никакой мне на этот раз гостиницы. Конспиративная квартира Комитета, где мы втроём и встретились, пост охраны в ней, постоянное сопровождение меня «прикреплёнными».

Суслов, слушая рассказ, с одной стороны, очень недоволен тем, как «покололись» его коллеги, не «разоблачившие» нашей тайной деятельности. А с другой, как мне показалась, даже несколько восхищён, насколько важные дела нам с «Диверсантом № 1» удалось «провернуть» «втихаря». «Бессмертный Полк», «историческая» часть парада 9 мая, бешеный подъём интереса молодёжи и детворы к технике времён Войны, рост уважения к ветеранам. А косвенно — скачок количества и качества абитуриентов, желающих поступить в военные училища. Даже среди части «золотой молодёжи». И рост интереса к изготовлению молодёжью электронных самоделок как увеличение кадрового потенциала советской радиоэлектронной промышленности и «оборонки».

— За такое не наказывать надо, Револий Михайлович, а награждать, — наглею я, подводя итог.

— Вот как, значит, заговорил? — фыркает тот. — Уже и награды тебе подавай?

— Да не мне, я к ним совершенно равнодушен. Я о Павле Анатольевиче, без которого все мои идеи так и остались бы только идеями.

— Подумаем. Или подумают те, кому положено. В общем, пишите подробные отчёты о том, что вы тут воротили втайне от тех, кто должен об этом знать. Оба пишите. Товарищ Судоплатов знает, как это должно выглядеть, а ты пиши, как умеешь.

Не знаю, сколько на это потребовалось времени у генерал-лейтенанта, а я занимался «бумагомарательством» полных два дня с «переработкой длительности смены». И под постоянным прессингом со стороны Суслова, требующего, чтобы я поторапливался. А в середине следующего, субботнего дня 6 марта, прозвучала команда «на выход». Пока без вещей.

До 2020-х годов дача Брежнева не сохранилась. Её территорию отдали «одному очень уважаемому человеку», мягко говоря, очень небедному. Он снёс все здания, представляющие историческую ценность, и выстроил на их месте замок. Даже средневековую башенку в проекте предусмотрели. Но место, где эта дача находится сейчас, мне известно. Поэтому, когда машина, в которой мы с Револием Михайловичем ехали, сразу за МКАД свернула с шоссе, я понял, куда едем. И не ошибся.

В большой комнате, где не раз собиралось Политбюро или его «Тесный круг», полно знакомых по парадным портретам лиц. Сам «Бровеносец», Михаил Андреевич Суслов, Дмитрий Фёдорович Устинов, немного нервничающие Щербицкий, Романов и Федорчук. Очень постаревший, но узнаваемый Вячеслав Михайлович Молотов. Глыбища! Живая легенда! Есть и несколько незнакомых мне людей.

— А вот и наш потомок из будущего пожаловал, — смотрит на меня пронзительным взглядом из-под знаменитых на весь мир бровей Председатель партии.

Выглядит он очень больным, но отнюдь не дряхлой развалиной, жизнь в которой поддерживается исключительно ежедневными стараниями врачей.

— Вы не совсем точны, Леонид Ильич. Как в том мире, так и в этом, я всё-таки больше ваш современник, чем потомок. По физическому возрасту — да, гожусь во внуки, но жил и живу в одно время с вами.

— Ну, давай, «современник», садись и рассказывай, как же вы там, в будущем, просрали наше наследие.

— Особо мне рассказывать нечего, Леонид Ильич, кроме личных воспоминаний. В тех материалах, которые вы уже видели, всё довольно подробно описано.

— Мы видели, а кое-кто ещё нет, — кивает он на «молодёжь».

Понятно. Значит, «старпёры» только-только, скорее всего, непосредственно перед этим заседанием, поставили её в известность и о моём существовании, и о том, что случилось с Советском Союзе в другом временнОм потоке.

Стараясь особо не отвлекаться и не увлекаться, «даю историческую справку».

— А как ты считаешь, из-за чего это произошло? Почему советский народ не встал на защиту своих завоеваний, а так охотно предал дело отцов и дедов?

— Причин много. И часть того, что я скажу, вам очень не понравится. Просто из-за того, что нелегко признавать собственные ошибки. Самая главная из них — несоответствие слов, произносимых с высоких трибун, с тем, что люди видели своими глазами. Ещё со времён Хрущёва, сделавшего партийных деятелей неприкасаемой кастой, началось превращение их в новый правящий класс, полностью оторванный от народа. И при вас, Леонид Ильич, этот процесс дошёл до логического завершения: партия превратилась из боевого отряда трудящихся во, в лучшем случае, инструмент карьерного роста проходимцев. Инструмент, позволяющий сыто и спокойно жить, не обращая внимания на нужды простых людей. Именно поэтому, когда Горбачёв дошёл в своих «реформах» до развала партии, многие с удовольствием выбрасывали, рвали, жгли свои партбилеты. Начиная, между прочим, с партаппаратчиков.

— Ты свой тоже выбросил или сжёг? — дёрнулось лицо Суслова-старшего.

— Нет, Михаил Андреевич. Не выбросил и не сжёг. Он до сих пор хранится среди моих документов, которые я захватил сюда из будущего. Комсомольский билет, оставленный на памятное хранение за заслуги перед городской организацией ВЛКСМ, и два партбилета коммунистических партий. Я просто перестал платить членские взносы, когда увидел, во что превращается КПСС после ликвидации Советского Союза. Когда увидел, как лидеры партии голосуют за возрождение капитализма, за раздел страны на мелкие национальные «квартирки», за возможность превратиться в новоявленных хозяйчиков и баев. И не стал восстанавливаться в партии после снятия запрета на неё. Опять же, увидев, кто именно, люди с какими взглядами и делами занимаются её восстановлением.

— Два партбилета? Ты же только что сказал, что не стал восстанавливаться в партии.

— В российской не стал. Вступил намного позже в украинскую, пока она была действительно боевой. Но когда выродилась в соглашательскую с национальной и даже националистической буржуазией, вышел и из неё. И это, кстати, ваша вторая серьёзнейшая ошибка — свёртывание борьбы с проявлениями национализма в национальных республиках. Вон, Владимира Васильевича даже за очень аккуратное противодействие проявлениям украинского буржуазного национализма, несмотря на огромную роль в развитии УССР, пришедшие к власти неонацисты-бандеровцы немедленно предали анафеме, постарались искоренить любую память о его делах.