Ограбление века (СИ), стр. 34

Фрагмент 17

33

Сало, як… Нет, анекдот про сало я уже вспоминал. Тогда что ещё можно приплести к полёту в Москву? Да фиг с ним! Если ничего в башку не лезет, значит, можно и без анекдотов, баек и присказок обойтись.

В «первой жизни» у меня был шанс полетать этим «бортом». И сорвался он вовсе не по моей вине.

Дело было уже после армии. Случилось, что для сдачи гироплатформы заказчику не хватало единственного узла — блока электронного управления ею. Этакого серо-голубого (знающие поймут, для какого типа «изделий» была предназначена та платформа) «кирпичика» сантиметров 60 в длину, 40 в ширину и 10 в толщину. Ну, какие-то задержки при изготовлении случились. И двоих молодых регулировщиков, временно оказавшихся не очень занятыми работой над заказами, меня и Мишу Тефтелева, направили на «родственное предприятие» в Бердск. С простейшей задачей: забрать там блок и доставить его в Миасс. И даже уже была договорённость: туда, до Новосибирска, мы приезжаем поездом, а оттуда, в Челябинск, летим «попутным рейсом» на кабээмовском самолёте.

Не срослось. К моменту нашего приезда блок «сошёл» на испытаниях. То есть, в нём произошёл отказ. Процедура ремонта небыстрая: после устранения неисправности прибор должен пройти весь положенный ему цикл испытаний. На которых он снова «сдох». В общем, вместо планировавшейся пары дней мы проторчали в Бердске в служебной гостинице недели две. Денег нам переводом «подкинули», мы, бездельничая, не бедствовали. И назад нам было велено возвращаться обычным пассажирским поездом.

Вот только… Для перевозки нам выдали не описанную мной «коробочку» (стоимостью, между прочим, около 300 тысяч советских рублей), а прибор в полной упаковке, включающей в себя не только специальную гермотару, но и громоздкий деревянный ящик. Который мы с огромны трудом впихнули в выделенный для нашей доставки на вокзал заводской ПАЗ. Почесали тыковки и, вместе с водителем автобуса, пришли к выводу, что эту одороблу мы в купе по узким вагонным проходам точно не сможем пронести. Решили вынуть гермотару из ящика, который оставили в автобусе, и везти в ней.

Ссыкотно было. Прибор-то жуть как секретный. А на герметичной таре — все его шифрованные наименования, включая серийный номер. Ничего, пока толкались на вокзале, прикрыли эти буквы и цифры газеткой. Хотя и привлекли к себе внимание какой-то тётки, решившей поинтересоваться «а что это у вас такое подозрительное».

— Летающая тарелка, — буркнул я.

Гермотара действительно по форме очень напоминала «неопознанную летающую фигню»: круглая в плане, с овальными, как бы приплюснутыми, верхней и нижней поверхностями. Снизу ножки, сверху ручки для переноски.

— Нет, а на самом деле, — не унималась женщина.

Пришлось отшивать её «волшебным» словом «спецприбор». «Спец» — это значит, проходит по ведомству, которое не следует поминать всуе. Тётка это поняла.

В вагон мы и вправду едва протиснули даже «летающую тарелку». Так она и ехала до Миасса под нижней полкой, выглядывая из-под неё на треть. Но соседи оказались понятливые и не бухтели на «секретных специалистов», создавших им некоторое неудобство.

Ещё с годик мы беспокоились, не предъявят ли нам «утрату материальной ценности», коей являлась оставленная нами водителю служебного автобуса упаковочная тара. Но ничего, всё забылось.

Но вот я во «второй жизни» таки лечу на этом ведомственном самолёте вместе с особо ценным (намного ценнее «летающей тарелки») грузом и в сопровождении генерал-майора КГБ и его помощников.

Ан-24 — самолёт шумный, турбовинтовые двигатели ревут так, что для разговора приходится сильно напрягать голос. Но Суслов посчитал, что для нашей беседы на темы, которые он не мог поднять ни в кабинете Виктора Петровича, ни в машине, ни даже в гараже, лучше этого не придумать. Поэтому скомандовал сопровождающим пересесть подальше от нас.

— Как ты объяснишь то, что события в стране развиваются совсем не так, как описано в переданных нам «пророчествах»? Может, и не было у вас никакого краха Советского Союза и социалистической системы, а вы нас просто дурили, чтобы добиться каких-то своих целей?

— Было всё, Револий Михайлович. Было. Такой массив информации, который это доказывает, просто невозможно подделать. Вы же ознакомились с мизерной частью её. То, что мы с вами сейчас везём, вашим людям придётся разбирать годами. А как объясню? Только тем, что точечное воздействие, которое мы произвели, оказало благотворное влияние. Ну, и подумайте: если там, в будущем, сохранилась социалистическая система, а не произошёл контрреволюционный переворот, то какой смысл властям из будущего пытаться воздействовать на вас, чтобы вы что-либо поменяли? И этот ультиматум: либо платите, либо ничего нового не получите.

— Да что ты меня учишь, мальчишка, тому, ради чего и в каких количествах может фабриковаться дезинформация?

— Товарищ генерал, не вынуждайте меня хамить вам. Я прожил, в общей сложности, лет на двадцать больше вашего, и ещё следует разобраться, кто для кого мальчишка, — фыркнул я. — Да, я не профессиональный контрразведчик, как вы, и не разведчик. Но в своё время какое-то время плотно общался и с теми, и с другими. Поэтому имею представление о вашей профессиональной деформации: «паранойя в наших рядах не приветствуется, но нельзя забывать, что кругом одни враги». Не враг я Советскому Союзу.

— А кто тогда? Что-то я не заметил, чтобы ты спешил поделиться с ним знаниями и очень ценными сведениями. Если бы тебя не припёрли, так бы и чах над ними, как царь Кощей над златом.

— Вот потому и чах, что вы, конкретно вы, занимающийся этой темой, считаете, что «кругом одни враги». Думаете, я не представляю, что бы было со мной, если бы я пришёл со всем этим, скажем, в городское Управление КГБ или даже снова вышел лично на вас? Да меня бы тут же закрыли и потрошили, потрошили, потрошили. Даже несмотря на то, что я просто не способен рассказать больше, чем содержится в той информации, которую мы с вами везём. А потом, когда выпотрошили «досуха» (в том числе, «под препаратами»), просто отправили бы в какое-нибудь «закрытое лечебное заведение», где превратили бы в овощ, чтобы я не мог ничего рассказать другим. И мучились бы, осваивая всю технику, изъятую у меня, «методом антинаучного тыка». В обстановке дичайшей секретности, чем попросту загубили бы всё, что следует срочно использовать на благо страны. Я — не враг Советскому Союзу. Я — враг капиталистическому обществу, возникшему на его обломках. Куда больший враг, чем все вы, живущие сейчас.

— Ты уверен в этом? — насмешливо смотрит на меня Суслов.

— Более чем. Большинство сегодняшнего населения страны никогда не жило в условиях капитализма. И уж тем более, «дикого», перерождающегося в олигархический. Для вас всех — это какое-то отвлечённое понятие, идеологическая пугалка, к которой буквально все привыкли, как к крикам мальчика «Волки, волки» из известной притчи. А я на собственной шкуре испытал то, о чём «врёт советская пропаганда». Да, мы, молодые идиоты, сначала восторженно воспринимали те преобразования, которые проводили Горбачёв и Ельцин. Но мы были именно молодыми идиотами, ни на что не влияющими и надеющимися реализовать открывающиеся перед нами перспективы. Ваше же поколение, как писал Есенин, «задрав штаны» бросилось ломать и крушить советское наследие даже впереди паровоза. Большинство, конечно, тоже неосознанно, не понимая, что буржуазного общества, в котором все являются «владельцами заводов, газет, пароходов» и нет расслоения населения на сверхбогатых и нищих, не бывает. Но значительная часть — прекрасно осознавая последствия этих изменений. И в первых рядах были именно партийные функционеры, высокопоставленные чиновники, руководители предприятий. «Проверенные партийные кадры». Повторяю: ваше поколение, не знающее никакого другого общества, кроме социалистического. В отличие от меня.

На скулах генерала играют желваки. Психует из-за жестокой правды, высказанной ему в глаза.