Ограбление века (СИ), стр. 32

— Что это значит?

— Михаил Викторович вам это объяснит после того, как вы подпишите это обязательство. В рамках разумного, Михаил, и под вашу ответственность, — предупреждает секретчик уже меня.

— Да, я знаю. Подписывай, Катя. Так нужно.

— Насколько я помню, у вас, Екатерина, вторая форма допуска? Документы на оформление первой формы заполните в спецчасти техникума. Вас туда пригласят.

Вежливый — до усерачки!

— Даже первой? — в шоке Катрин, но мой сопровождающий просто молча убирает подписанный бланк в папку.

— Я воспользуюсь телефоном? Вам временно установили внутренний, без выхода на городскую линию, так что на городские номера вы пока звонить не сможете.

Представление в трубку, несколько малопонятных вопросов, какие-то неслышные нам пространные ответы, подтверждение того, что всё понял.

— Завтра продолжаете работу по составлению перечня переданного. До свиданья.

— Мишка, что это всё значит?

— Как я соскучился по тебе, моя маленькая! Надеюсь, ты предупредила Софью Леонидовну, что сегодня остаёшься у меня?

— Не увиливай от ответа!

— Даже и не пытаюсь. Просто констатирую факт и тяну время, чтобы собраться с мыслями, как лучше тебе это объяснить.

О том, что нас теперь, скорее всего, слушают, упоминать не хочу. Мне пофиг, что наши ночные охи-ахи кто-то услышит, а Катюшку может очень напрягать. Вплоть до полного отказа заниматься любовью. А мне такое надо?

— Ну?

Постарался не растекаться мыслью по древу и уложился минут в двадцать.

— Если бы не все прежние странности в твоём поведении и не эта подписка, я бы подумала, что ты сбрендил.

Катя, сжавшись в комочек и обхватив руками коленки, смотрит на меня с дивана.

— И эти твои послеоперационные швы на бедре, так быстро затянувшиеся…

— Да, разрез, который сделали, чтобы вынуть застрявшую пулю. Из-за чего мне пришлось три недели проваляться в госпитале. Там, в другом времени.

— Ты там участвовал в боевых действиях?

— Нет, свои же и подстрелили. Им требовалось выиграть время для того, чтобы сорвать одно очень мерзкое дельце, которое повесил на меня начальник-скотина. Помнишь, как я просил тебя отнести к КГБ коробку и ни при каких обстоятельствах не заглядывать внутрь неё?

— Ты мог погибнуть при этом?

— Мог погибнуть. Но даже если бы всё удалось, как он планировал, то ты бы меня всё равно больше никогда не увидела. Так что я даже рад тому, что поймал пулю и, благодаря этому, удалось сорвать ту подлость. Какую именно — не спрашивай. Сорвать и оставить меня с тобой.

Сел рядом, обнял девушку за плечи и прижал к себе.

— А что у нас с тобой было в другой жизни?

— Ничего. После ссоры с Бородулиной я сделал большую ошибку и «переключился» на Оксанку. И мы с тобой просто остались друзьями, пока нас не развела жизнь. В этой же я решил не наступать во второй раз на те же самые грабли, выбрал тебя.

— Ты был на ней женат? Я про Оксану спрашиваю.

— Нет. Даже до интима дело не дошло: она боялась, а я её «берёг». Да просто не готова она была к этому. Дозрела, когда я уже был в армии, так что меня не дождалась.

— Я дождусь!

— Не придётся дожидаться: в армию я не пойду, не годен из-за ранения в голову. Вот такую цену пришлось заплатить за то, чтобы прожить вторую жизнь.

— Учиться-то ты с нами дальше будешь?

— Не знаю. Думаю, как раз сейчас, в эти часы, всё и решается. Но подозреваю, что производственную практику мне придётся проходить не вместе с вами, а «по индивидуальной программе». Не на НПО, как вы, а в КБ. Если Макееву удастся договориться с Дмитрием Фёдоровичем Устиновым.

— А если не удастся?

— Тогда где-то в Москве. Но даже если удастся, то поездки в столицу мне вряд ли избежать.

— Ох, Мишка, Мишка! Но я всё равно рада, что эта тайна больше не будет стоять между нами.

— Напрягали непонятки со мой?

— Очень!

Не зря британцы называли происходящее в высших эшелонах власти Советского Союза схваткой бульдогов под ковром, о которой можно догадываться только по время от времени вылетающим из-под него трупам. И что-то мне подсказывает, что разменной монетой идущей сейчас схватки является такая дорогая мне тушка, моя собственная. Точнее, даже призом победителю. Пока схватка не закончилась, меня держат под очень тщательным присмотром на территории оборонного предприятия, выпуская «на волю» лишь поспать. Но тоже под присмотром, пусть и менее плотным.

Через Катю предупредил Мокозкина, что все наши музыкально-денежные дела на некоторое время приостанавливаются. По тому, что Тимченко так и не поинтересовался у неё, почему я не хожу на занятия, понял: «классного папу» уже известили об «особом интересе ко мне со стороны руководства КБ». Ну, а остальным членам нашей компании ей пришлось самой рассказывать, что для меня нашлась срочная «подработка» в конструкторском бюро.

Сцуко, уже суббота на носу, выходные вот-вот начнутся, а от Макеева, улетевшего в Москву, ни слуха, ни духа. Наверняка ведь не по одному разу на день созванивается с заместителями, а мне приходится нервничать из-за неопределённости. Впрочем, вопрос такой, что решается он не за пять минут.

В пятницу набрался наглости и позвонил в приёмную Дегтяря. Результат нулевой: секретарь известила, что мне велено ждать возвращения Виктора Петровича и, по возможности, не уезжать из города.

Поскольку суббота на предприятиях — нерабочий день, решил использовать правило: если не знаешь, что делать, поступай по инструкции. В смысле, вместе с Катериной пошёл на лекции. Хоть поменьше придётся нагонять пропущенное. Пусть даже со следующей недели начинается производственная практика.

После моего «каминг-аута» она, похоже, окончательно решила переселиться ко мне. По крайней мере, пока я работал, в квартире появилась пара сумок с её вещами, которые она за вечер рассовала по полкам шкафа и развешала в нём на плечики. Я не возражаю. Мне хорошо от душевного тепла, которым она меня согревает. И спокойнее из-за того, что в эти нервотрёпочные дни кто-то близкий рядом со мной.

При приезде родителей она уже держалась с ними хозяйкой квартиры. В домашнем халате суетилась на кухне, накрывала на стол, а не изображала из себя «случайно заскочившую в гости». Цель приезда папы и мамы понятна: узнать, что со мной. Мобильных телефонов ещё нет, и они нескоро появятся. И даже на обычный не позвонить, поскольку ни у меня такой не установлен, ни, тем более, у них в Атляне. Кстати, аппарат и привлёк внимание мамули.

— Тебе что, телефон провели?

— Мам, это служебный, только по внутренней сети предприятия звонить можно.

Но он же и снял всё её беспокойство: если мне даже телефон поставили, то арестовывать точно не за что (словам «товарища майора» о том, что я ничего не натворил, она почему-то не очень поверила). Как говорится, «выдыхай, бобёр, выдыхай!». Тем более, установка служебного телефона даже «статуснее», чем обычного домашнего. Типа — большая «шишка», если у него есть нужда даже из дома по работе звонить. Или ему домой с работы. Правда, я пока и сам не слышал «голоса» этого аппарата.

Обратили они внимание и на изменение поведения Катерины. И совершенно верно оценили его как повышение её статуса с подруги до, как минимум, гражданской, «нерасписанной» жены. Пусть мы с Катюхой этот вопрос пока ещё не обсуждали. Мне достаточно и того, чтобы это стало очевидно «явочным порядком».

Короче, всеми доступными средствами показал, что у меня всё хорошо. Ибо ни к чему родителям знать обо всех моих переживаниях на счёт того, куда могут вырулить затянувшиеся переговоры о моей судьбе.

32

— Вырос. Окреп. На улице встретил — и не узнал бы.

— Так вы же Револий Михайлович, и видели-то меня буквально пару минут. Плюс на мне было немного грима. Ну, а что вы хотели? — заметив недовольную гримасу Суслова-младшего, усмехнулся я. — Думаете, мне доставило бы много удовольствия то, как вы взяли бы меня «в оборот»?