Ограбление века (СИ), стр. 3
И вот мне снова предстоит Чебаркульский полигон зимой. Правда, как пообещал Яков Фёдорович, жить предстоит не в палатке на берегу озера, а в нормальной, хоть и обособленной, небольшой казарме.
Фрагмент 2
3
Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона. Так было в дореволюционной России, так было во времена моей срочной службы, так, похоже, обстоят дела и сейчас, в 20-е годы двадцать первого века.
— Это что за воронье гнездо на голове? Немедленно постричь! И эту пи*ду под носом сбрить!
— Нет.
— Как нет? — опешил ворвавшийся в каптёрку, где я получаю требуемое мне имущество, капитан.
— Никак нет, — принимаю я перед лицом начальствующим вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать оного, как нам завещал первый российский император.
— Два наряда вне очереди! За пререкания с командиром.
— Никак нет.
— Что значит «никак нет»⁈ Три наряда вне очереди!
— Не имеете права, товарищ капитан. Я ещё не принимал присяги.
В армии матом не ругаются, в армии на ём разговаривают… Так что, будем считать, что тащ капитан рассказал мне собственные предположения о моей сексуальных предпочтениях, сексуальной ориентации прочих призывников и многочисленных «левозащитников» с депутатами, распустивших всяких сосунков сверх всякой меры.
— Ты у меня, бл*дь, каждый день будешь плац ломиком мести! Лично прослежу!
— Вы бы, таш капитан, обратились к командиру подразделения товарищу Вахнину. Он вам и расскажет, что я буду с ломиком на плацу делать, а что не буду. И можно ли от меня требовать менять причёску или нет.
Хорошо помню будущих курсантов, поступающих в учебку. Первый день по прибытии. Они ещё «по гражданке», все совершенно разные. Но объединяет их скептический взгляд: «Ну, ну! Давайте, бухтите нам о том, как космические корабли бороздят просторы Большого театра. Крутили мы на детородном органе ваши тутошние порядки!». Второй-третий день. Они уже переодеты в форму, но идентичность каждого всё ещё заметна. К пятому дню все становятся абсолютно на одно лицо, растерянные, не знающие что сделать, куда ступить. К концу первого месяца службы постепенно снова начинает «прорезаться» идентичность.
Вот и во мне капитан Тутаев, похоже, увидел такого наглого призывника-«перводневку», которого надо немедленно «обломать».
Я не просто так «упёрся рогом» из-за причёски и усишек. Моя спецподготовка, которую решили мне дать «эффективные менеджеры», будет проходить по графику: пять дней тут, в будущем, два дня «отдыха» в прошлом. И никого не волнует, что этот «отдых» будет приходиться на учёбу в техникуме. Так что «менять имидж» мне никак нельзя, чтобы не привлечь внимание окружающих из восемьдесят первого года. Да и к своим шрамам на голове привлекать внимания не хочется.
— Так чего ты, Карасёв, сразу не сказал, что ты к нам не на службу, а для подготовки по линии… вашей конторы? — уже куда более мирным тоном наехал на меня Тутаев, пришедший забирать меня в мою будущую казарму.
— А вы мне давали возможность это сказать, товарищ капитан? К тому же, не при каптёрщике же это всё вываливать.
В общем, во временному удостоверении, по которому я прохожу и на территорию военного городка, и на полигон, у меня так и значится: «прикомандированный».
И подполковник Вахнин, и Тутаев — оба боевые офицеры, а курсанты, которых они «натаскивают», будущие диверсанты. Потому требования по физподготовке ко всем очень жёсткие. И вместо расспросов о моей предыдущей жизни следует экзамен по «физо».
— Плохо. Очень плохо, — констатирует «подпол», считающий, сколько раз я подтянулся, отжался, присел. — Растяжка хорошая, но этого мало. Будем тебя гонять, как сидорову козу. А почему, всё-таки, тебя категорически запретили обучать рукопашке?
Я сдвигаю волосы на голове.
— Там титановая вставка. Если крепко прилетит по ней, пипец котёнку.
— Понятно. Значит, на спарринги тебя выставлять не будем. Отрабатывать приёмы и удары — наравне со всеми, но не спарринги. Непонятно только, ради чего «смежники» присылают такой материал.
— Вы, товарищ подполковник, сталкивались с одноразовыми резинотехническими изделиями, применяемыми при сексе? Вот и я в их планах — такое же одноразовое изделие, — не сдержался я.
И чёрт меня дёрнул за язык! Тут же прилепленный мне позывной «Гандон» — очень обидная кличка.
В первый же мой приезд домой родители сразу обратили внимание на то, как я морщусь при каждом движении.
— У тебя что-то болит?
— Всё болит. Как говорится, «ушиб всей бабушки». Мам, не обращай внимание: я просто спортом перезанимался.
Перезанимался — это мягко сказано. Гоняют — в хвост и гриву, не меньше восьми часов в день. Причём, мне на первых порах серьёзные «скидки», чтобы не сдох где-нибудь на марш-броске. Учебка в Центральном пункте радиоконтроля из «первой жизни» — «весёлые старты» младшей группы детского сада в сравнении с этим. А ведь тогда я считал, что «дрючат» нас «по-взрослому».
«Тактические занятия» учебного взвода. Туда, на берег какой-то речушки километрах в трёх от части — бегом. Лёгкой рысцой, точнее. На месте — объяснение, как выполняется приём «рассыпаться цепью» после движения отделения колонной. Отрабатываем три-четыре раза, пока у взводного, лейтенанта Вехова, не остаётся претензий. Они, конечно, наверняка есть, но к нам, которые будут воевать «в поле» только в случае ЧП, и требования значительно ниже, чем к обычной мотопехоте. Потом — отработка упражнения атаки перебежками: одни лежат, выставив вперёд незаряженные автоматы, имитируя детское игровое «та-та-та», а другие в это время вскакивают и делают перебежку. После того, как они упадут в снег, настаёт очередь тех, кто «прохлаждался» лёжа.
Под конец — общая атака. По пятнадцатисантиметровому снегу надо пробежать за определённое нормативом время сто метров. И тут — задница. В норматив укладывается только три-четыре человека, до армии занимавшихся бегом. Вехов рычит, объявив, что будем бегать до тех пор, пока весь взвод не уложится в нужное время. Хрен там! С каждой следующей попыткой результаты всё хуже и хуже: усталость накапливается.
Нам наглядно продемонстрировано, что мы — говно, а не солдаты, и звучит команда: строиться в колонну и возвращаться в часть. По дороге навстречу нам едет то ли мусорка, то ли ассенизаторская машина. Звучит команда «оседлать дорогу». То есть, свалить с проезжей части в кюветы, залечь в них и направить в сторону машины стволы автоматов.
Не успели выбраться из кустов, как нам навстречу идёт командир учебной роты капитан Гончаров, «Гончий», как его называют и курсанты, и сержанты. Он и действительно внешне похож на гончую. Высокий, поджарый. Доклад: «Четвёртый взвод практические полевые занятия завершил, возвращается в распоряжение части».
— А ну-ка, четвёртый взвод, покажите, чему вы научились?
Дорога идёт вдоль поля, распаханного осенью. Если на лесных полянках снег лежит ровно, то на нём выпирают комья земли. Вехов отгоняет нас метров на двести в поле и начинает командовать: рассыпаться цепью, перебежками вперёд марш, в атаку. Но последняя команда дополняется новой вводной: «Газы!». Противогазы на морды, бежим, спотыкаясь о проклятые комья. Стёкла противогазов мгновенно запотели, можно только примерно оценить, куда нужно бежать.
— Почему не слышу крика «Ура!»?
Из-под противогазов слышно глухое «у-у-у».
— Отбой газам!
Все, буквально все обессиленно рушатся на землю.
— Почему залегли? Встать! Вперёд!
Рубежа, которым обозначена дорога, достигли. Пусть и волоча под руки «сдохшего» Олежку Талалаева, блёклого тщедушного пацана откуда-то из Калининской области.
Пара минут на то, чтобы вылить из противогазов пот (реально вылить!) и убрать их в сумки. А щёки из-за этого пота на ветру мгновенно покрываются ледяной корочкой.
— Молодцы, четвёртый взвод!
— Служим Советскому Союзу.
Правда, «Вех» недоволен тем, что мы рухнули при команде «Отбой газам». Поэтому оставшийся до тыльного забора части путь от него слышны команды: «Вспышка слева», «Вспышка справа», «Вспышка спереди»… По ним надо упасть ногами к обозначенной вспышке «ядерного взрыва», положив автомат под грудь («чтобы расплавившийся металл автомата не повредил шинель» — шутка!), а руками прикрыв голову.