Ограбление века (СИ), стр. 2

Как сложится судьба девушек, которым ты пудришь мозги, после того, как тебя возьмут за задницу, если ты «засветишься»?

2

Да твою же мать! И как тут обойтись без воспоминания о песне «You’re in the Army Now»? Правда, сейчас её поёт ещё не «Статус Кво», а какая-то малоизвестная в СССР голландская группа.

— Они что, совсем е*анулись? Простите, Яков Фёдорович, не сдержался.

— Ладно, ладно, Миша. Не горячись, — поморщился генерал.

Причём, как я понял, поморщился вовсе не из-за того, что я сорвался на мат. Испугать генерала матом? Да это куда невероятнее, чем ежа — голой жопой.

— Я примерно так же отреагировал на эту писюльку, — кивнул он на прочитанный мной документ. — Только пришлось подбирать более дипломатичные выражения: высокое начальство всё-таки, чёрт бы его подрал. Постарайся посмотреть на вещи немного с другой стороны.

— Да с какой другой? Это же даже не просто «слив» меня, это полный и окончательный п*здец. А он, как известно, не лечится. Мне просто не дадут оттуда уйти живым. И никакая срочная эвакуация не поможет. Там ведь тоже не лохи среднепенсионного возраста с электрошокерами сидят, а зверьё, специально натасканное на отражение подобных нападений. Вооружённое вполне действенным оружием.

— Всё, Михаил Викторович. Всё. Посиди две минуты, подыши глубоко через нос и успокойся.

«Успокойся», мля!

— Отдышался? А теперь давай оценим, что тебе даст та подготовка, на которую этот козлик таки нашёл финансирование…

— Да я же по медицинским показателям не пригоден к службе даже в стройбате тех времён. А тут, как я понимаю, «дрочить» меня будут куда интенсивнее, чем этих «зверей, которым даже оружия не выдают».

Ну, ходил во время моей юности такой анекдот про самые страшные войска Советской Армии, которым боялись оружие в руки давать. Правда, не потому, что они ненароком порвали бы самых сильных врагов. Когда я служил, у нас за забором находился тот самый стройбат. И пару раз нас поднимали в ружьё в качестве резерва усиленного патруля, который уходил разнимать драки между стройбатовцами. Регулярно возникавшие, чаще всего, на почве межнациональных отношений. Азербайджанцы «месили» армян, армяне — азербайджанцев, выходцы из среднеазиатских республик цеплялись с русскими и украинцами…

Что же касается оружия… Горячим кавказским парням действительно опасно было его доверять. Наш призыв в «элитную» связистскую часть ещё состоял из выходцев из России, Украины и Белоруссии, дополненных пятью казахами, призванными из университетов. А в следующем уже был «весь интернационал». Поскольку в учебную роту будущие курсанты прибывают небольшими партиями, то получилось так, что дневальными по роте пришлось заступать четверым армянским парням (по два на этаж). Которым, согласно Устава, выдали штык-ножи. Которые на следующее утро пришлось срочно отбирать: ребята заспорили на своём языке из-за очереди убирать туалет и принялись размахивать «кинжялами». Ну, не учло командование учебной роты горького опыта соседей, военных строителей!

Там, кстати, даже из-за отсутствия у дневальных штык-ножей случались комедии. Всем солдатам хорошо известно, что потеря оружия грозит судом военного трибунала. Поэтому проверяющий, заставший спящего «на тумбочке» дневального, старался потихоньку вытащить у него из ножен штык-нож. Думаете, человек не может спать стоя? Да вы просто в армии не служили! Двоюродный брат рассказывал, как он во время марша с полной выкладкой спал даже на ходу. Держась за рукоятку сапёрной лопатки впереди идущего товарища.

Так вот, про комедии в стройбате.

Заявляется дежурный по части на один из этажей четырёхэтажной казармы и лицезреет дневального, спящего, прислонившись спиной к стенке. Штык-ножа у того нет, вытаскивать нечего. Трогает горе-«сторожа» за плечо. Ноль на массу! Трясёт сильнее, и тот с трудом открывает глаза. Дежурный ему сразу задаёт в лоб вопрос:

— Ты почему спишь на посту?

Возмущённый ответ:

— Кто спишь? Я спишь? Да на х… мне нужен такой спишь⁈

Но, если уж вспоминать про спящих на посту, заслуженное первое место в соревновании на самый экзотический армейский сон занимает боец по фамилии Харченко (имя, увы, запамятовал за сорок с лишним лет). Невысокого роста, щуплый. Заступил в караул в морозную ночь, когда часовым положено ходить в валенках, надетых на сапоги, и тулупе поверх шинели. И вот идёт начальник караула (в нашей части был только один пост, и наряд начкара, совмещавшего обязанности разводящего, несли сержанты) сменять Харченко на посту в автопарке. Видит, что тот стоит на площадке перед боксами, освещённый фонарями. Но никакого положенного по уставу окрика «Стой! Кто идёт?» начкар не слышит. Подошёл к часовому в упор, и только тут увидел, что тот самым наглым образом дрыхнет. Стоя! С автоматом на шее.

Этот хитрец наступил пятками валенок на полу волочащегося по асфальту тулупа и чуть наклонился вперёд. Упасть вперёд ему не даёт натянувшийся на спине тулуп, подогнуться коленям мешают высокие и жёсткие голенища валенок… Ох, не зря в годы моей молодости говорили, что армия — это вооружённый детский сад!

Да что там говорить, если года за два до нашего призыва под трибунал загремел боец, будучи на посту, пальнувший в пролетающий над ним самолёт? Часть была расположена так, что над ней пролетали «борты», взлетающие из Внуково и не успевшие «забраться» выше километра-полутора. Слава богу, не попал! Как он объяснил, «очень уж подмывало стрельнуть».

Свои два года службы я «оттарахтел» полностью, «от звонка до звонка». И на дембель ушёл в звании младшего сержанта. Ну, должность у меня была ефрейторская, и перед увольнением в запас за «успехи в боевой и политической подготовке» (была такая формулировка) мне присвоили следующее звание.

А через три месяца — снова призвали. На переподготовку. Как я смеялся, в военкомате решили, что я за это время совсем забыл, что такое армия, вот и решили напомнить про тяготы и лишения воинской службы. На самом же деле, по планам работы с резервистами проводились учебные сборы, и сотрудникам военного комиссариата проще было поднять личные дела, лежащие сверху, а не рыться в «старых завалах». Поскольку документы о брони на меня, как на работника оборонного предприятия, ещё не успели пройти по всем бюрократическим инстанциям, я и «попал под раздачу».

Тяготы, кстати, были совершенно реальные. Целый полк (а это больше тысячи человек) таких же, как я, считающих себя уже гражданскими людьми, собрали в полевом лагере Чебаркульского полигона на берегу озера Мисяш. 28 февраля. В морозы, по ночам «давящие» за двадцать пять градусов, а днём за «двадцатку». Жить в палатках, обедать, стоя за сколоченными из жердей столами. Красота! Природа, свежий воздух! Настолько свежий, что алюминиевая ложка примерзает к пальцам, а перед сном приходится надевать на себя всю имеющуюся «в заначках» одежду и завязывать «уши» у шапок.

В десятиместной палатке — нары буквой «Г». Но «верхнюю перекладинку» тут же ликвидировали, чтобы греть друг друга. Девять человек (десятый, дневальный, всю ночь топит печку, от которой из-за того, что «помещение» от улицы отделяет только слой брезента, не так уж и много толку) могут спать только на боку. Чтобы перевернуться на другой бок (голая деревяшка под тобой, все мослы очень быстро начинают болеть), нужно сначала подняться, а уж потом укладываться снова. Горячая вода для бритья — только из растопленного в котелке снега. Поэтому уже через неделю никто, кроме офицеров, таких же, как и мы, резервистов, не бреется. Те, может, и тоже рады были бы последовать нашему примеру, но их шпыняет кадровое руководство полка: «руссо туристо, облико морале».

Дня через четыре ухари из нашего отделения «свистнули» пустующую палатку и натянули её поверх нашей, вторым слоем. Стало немного теплее. Да и морозы отступили.

Морозы не просто отступили, но и пришло потепление. При дневной плюсовой температуре валенки мгновенно раскисли, пропитавшись влагой. И по ночам в палатке стоит ядрёный аромат сушащихся портянок…