Жизнь по теории вероятности, стр. 3
У Ирины тогда сердце защемило, но она сохранила покерфейс и со смефуечком переспросила: «И Сонька, значит, твоя наследница? От тебя дочка?»
– Нет, что ты! Ее Виктория нагуляла. Кстати, с другом моим.
Может, для Ивана связь былая с Вичкой и не значит ничего, да только видно, как та на парня до сих пор смотрит. С немым, блин, обожанием. И непреходящей течкой.
И как Виктория глядит на нее, на Ирину. Иногда кажется: повернешься спиной, а она в тебя нож всадит. Или по шее, прямо по артерии полоснет. Или цианиду в чай всыпет.
И не прогонишь ее. Здешняя та, листвянская. Это она, Ира, пришлая.
А может, и впрямь убраться отсюда? Как Иван зовет? Уехать за тридевять земель, в этот его Дубай?
Но как же она оставит здесь всех? Артема? Пусть он неизвестно где, но ведь он живой – наверное, иначе б ей сообщили. А могилки родные? Пусть они далеко, в Преградове – а только если не она, кто о них заботиться будет?
А Настенька? Будет ли ей хорошо в пустыне, при температуре сорок градусов в тени?
Сто раз надо подумать, а времени нет: Ивану дедлайн для ответа прописали, ждать не будут.
Вскоре и родители Ванечкины пришли, отец с матерью, Бартеневы. Поздравили сквозь зубы. У мамаши Елены губы поджаты в ниточку. Глядит исподлобья. По ее понятиям, Ира ее Ванечке совсем не пара. Как же! Ирина ведь, типа, провинциалка, без роду без племени. Да с довеском – в виде Настеньки.
Муж ее Станислав, кажется, Петрович (кандидат в свекры?) – тот попроще. С ним можно дело иметь. И подарок они Настеньке хороший всучили – кукольный дом. Подлизываются, что ли, к будущей внучке приемной?
Станислав с Еленой первыми к столу бросились – Ира взрослым накрыла в виде фуршета: может, так меньше съедят-выпьют. Но куда там! Мать Ванькина как набросилась на халяву, так давай наяривать за обе щеки. И оливье, и «шубу», и мясную нарезку, и холодец.
Явилась Наталья Петровна – начальница местного СНТ, главарь садового товарищества. Глядится добренькой бабушкой. Лебезит с Настенькой, с Ириной. Такая на первый взгляд вся сладенькая. А глазки из-под очков зыркают колюче, жестко.
Прохиндейка, коррупционерка, воровка – пробы негде ставить. Ирина изучала вопрос, доподлинно знает. И вероятно, очень скоро она эту Наташеньку Петровну (та любит, чтобы так ее называли или по инициалам – «ЭнПэ») на чистую воду выведет. Разоблачит перед всеми. А то и посадит. Материальчик имеется.
Никакой радости по поводу прихода Наташеньки Петровны Ирина не испытывала. Но что делать, если у той внучка? Надо же Настюшеньке с кем-то играть на даче, социализироваться.
Вместе с ЭнПэ явилась и Мила – вот, кстати, интересный вопрос: Мила эта плюс-минус одних лет с Наташенькой Петровной. Но почему одну кличут по имени-отчеству, а вторую по имени? А есть еще (точно такого же возраста) пожилая дама, так ту все зовут тетей Зиной.
Да, язык не обманешь. Он имена точно выбирает. И тетей Наташей, к примеру, коррупционерку ЭнПэ назвать никто не выговорит.
У Милы детей-внуков нет (вернее, есть, но где-то далеко, типа Австралии). Но она ближайшая соседка, забор в забор. И как ее не пригласить, если Мила Ирину на работу в Москве устраивала, в Гипросвет, где она сама заместитель директора? Она ведь тоже прохиндейка, эта Мила – откаты по работе берет изрядные.
Тут явилась особа, которую Ира меньше всего ожидала и хотела увидеть. Стукнула калитка, и по дорожке прямо к ней зашагала собственной персоной Лизка – бывшая подружка и разлучница из городка Преградова! Да мало того что разлучница!
Может, это она родителей погубила? Может, правду отец на флешке той наговорил?
Но означать ее визит мог только одно (подумалось Ирине), и она кинулась к Лизавете:
– Что с Тёмой?
Та отстранилась:
– А при чем тут твой Тёма? Я давно с ним не живу. Знать не знаю, что с ним и как он!
– А чего ты сюда явилась? Я тебя не приглашала.
– Как – чего явилась? Забыла? Я у Настены крестная. Как не поздравить крестницу с шестилетием? Подарочек не подарить?
Тут и Настенька налетела, оторвалась от мастер-классов:
– Тетенька Лиза! Тетенька Лиза! Крестная приехала!
Лизка ей и правда подарок вручила – детский фотоаппарат, – но откуда девочка так хорошо может ее помнить и даже, заметим с уколом в сердце, любить?
Именно тогда, в Преградове, когда родики настояли девочку окрестить, обязательно у знакомого батюшки, отца Павла, в местной церкви, Ирина, на свою беду, пригласила Лиззи. В тот момент между ней и Тёмкой, похоже, связь и началась.
– Как там Преградов? – спросила не без умысла Ирина: может, скажет заклятая подруженька про муженька.
Та фыркнула:
– А я знаю? Я из Преградова давно уехала.
– Серьезно?
– У, я тебе расскажу, что замутила, ты офигеешь!
И ведет себя так, будто между ними ничего не произошло! Будто не прокляла ее Ирина! Будто та не плюнула ей в ответ под ноги. Не выдала целую тираду незамысловатых, но обидных оскорблений: «Ты чмошница, ноль, слабачка, лохушка! Тряпка, ничтожество, содержанка!»
Вела себя Лизка как ни в чем не бывало. Будто они как расстались после шкалки подруженьками, так и тащатся друг от дружки при встрече.
Совсем у Иры от этого визита настроение упало. Захотелось, чтобы Лиззи ни в коем случае с Иваном не познакомилась. И не увела его от нее – снова, как с Тёмкой.
Почему на Лизку мужики такие падкие?! И отец! Отец Ирин – тот, оказалось, тоже. Медом у ней, что ли, намазано?
Боже ты мой! Две самые ненавистные бабы в ее жизни, Лизка да Вичка, – и обе здесь собрались, чтобы мучить ее, да где! Тогда и там, когда она должна и так хотела быть счастливой, праздновать и веселиться на шестилетии любимейшей дочурки!
Ирина в дом зашла и увидела: он, Ваня ее, стоит и смеется! Сразу с ними двумя, с Лизкой и Вичкой! А он, такой лукавый и высокомерный, как всегда, когда с фифами разговаривает, – будто мечтает их обеих одновременно в койку затащить.
Тогда она крутейшим образом развернулась и убежала на второй этаж! Захлопнула дверь в свою спальню. Бросилась ничком на кровать.
Проплакавшись от отчаяния и обиды, она замечтала: убить их! Убить их всех! Ваньку, Лизку, Вичку!
Первым задушить или отравить его, Ивана – за лядство его. За то, что ее не любит. За то, что ее не понимает. За то, что с другой сношался. И по новой с той Вичкой готов закрутить.
Но Лизку, разлучницу, убить хотелось сильнее. Вцепиться в глаза, в лицо, располосовать ей физиономию сладенькую – на которую так охотно мужики клюют.
Но дети внизу пищали, шумели – пора было выносить торт, задувать свечи.
Ира пошла в ванную при спальне, привела себя в порядок. Краска потекла, пришлось смыть дневной макияж, а новый наносить сил не было. Только носик покрасневший припудрила. Ну ничего, она и так хороша, а Ванька ее любой любит.
Чтобы взбодриться, достала из морозилки и махнула рюмаху ледяной водяры. Следом – чашку капучино сделала в кофемашине, тоже выпила залпом. Закусила, прямо из салатника, мавлудовским оливье – а то целый день не евши, не пивши.
Ну, последнее усилие. Вынос торта и гостей можно разгонять.
– Так, Иван! Ты где шляешься? Настенька торта заждалась! Ну-ка, давай: свечи втыкай, поджигай!
– А где спички?
– Вот, всегда так! Ты хоть что-нибудь можешь по жизни сделать сам? Без моей помощи и контроля?
– Могу!
– Что?!
– Любить тебя.
– Идиот.
Но, слава богу, все устроилось, Лизки среди гостей видно не было – наверное, ушла по-английски, – а зачем, спрашивается, приезжала? Неужели в реале: чтоб крестницу увидеть, подарок подарить? Или красотой своей неземной ее, Иру, убить?
Вот Вичка, к сожалению, осталась. А куда она денется, если Сонька здесь? Пела вместе со всеми: «С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рожденья, дорогая Настя, с днем рожденья тебя!»
Гости стали расходиться. Каждому (из взрослых), к сожалению, пришлось говорить пару ласковых, мол, как я рада, бла-бла-бла, что вы с дочкой (сыном) приходили. А каждому из деток еще и подарочек (заранее заготовленный) вручить.