После Измены. Здравствуй, Чужая милая, стр. 3

— Не превращай это в трагедию, тебе не идёт. – говорит Ветер и застегивает рубашку.

Я не помню, как выхожу. Как поднимаю бинты. Как дохаживаю смену. Кремень-Вера, ровный голос, быстрые руки — всё работает. Только внутри — выжженное поле. Пусто и гулко, как в стреляной гильзе.

Наутро его выписывают.

Я стою в конце коридора, за колонной, чтоб не видел, — а сама всё равно смотрю. Жадно, до рези в глазах. Он идёт к выходу — здоровый, лёгкий, вещмешок за плечом. И насвистывает.

Насвистывает. В руках целая коробка коньяка…

Обернись, — молю я беззвучно, вцепившись в холодную колонну. — Ну обернись. Один раз. Скажи, что пошутил. Скажи, что Люська сама. Скажи что угодно — я поверю, я всему поверю. Только обернись.

Не оборачивается.

Дверь хлопает. Сквозняк ударяет в лицо. Всё.

Он уходит из моей жизни, насвистывая, а я стою и понимаю разом, до костей: меня для него и не было. Была игра. Была забава. Был месяц скуки скрасить. А я всю душу, всю до донышка, вывернула ему под ноги — а он переступил и пошёл. Насвистывая.

Ольга Викторовна находит меня за колонной. Молча обнимает большой мягкой рукой, прижимает к груди, как маленькую.

— Говорила я тебе, Веруня, — шепчет в макушку. — Ох, говорила. Ну не реви. Оно заживёт. Всё на свете заживает.

Не заживает.

Проходит три недели. Три недели я живу как оплёванная — тихо казню себя за то, что верила, и ещё тише, стыдно, на самом дне души, всё жду. Что дверь откроется. Что войдёт. Что скажет: вернулся, дурак был, прости.

Не открывается.

Я на смене, в процедурном. И вдруг меня ведёт — резко, тошно, к горлу подкатывает горячим. Едва добегаю до раковины.

Ольга Викторовна замирает в дверях. Смотрит на меня долго. И лицо у неё делается такое, какого я не видела никогда.

— Веруня, — говорит совсем тихо. — А ты по-женски когда... в последний раз?

Я считаю. И холод ползёт по спине.

Не помню.

Руки трясутся, когда я достаю из шкафчика тест. Запираюсь. Кладу на край раковины. Жду. Три минуты — длиннее всей этой проклятой войны.

Две полоски.

Ноги подкашиваются. Я сползаю по холодному кафелю на пол и прижимаю ладонь ко рту, чтоб не завыть в голос

Он ушёл насвистывая. Не обернувшись. Не узнав.

А я осталась — с его ребёнком под сердцем, одна как перст, и никому на всём белом свете нет до меня дела.

— Господи, — шепчу разбитыми губами. — Господи, за что же ты меня так. За что.

И тут во мне поднимается такое горе, такая чёрная, до самого горла обида, что впору выть в голос.

Я реву. Впервые за все эти недели реву в голос, взахлёб, некрасиво, размазывая слёзы по щекам, кусая собственную ладонь, чтоб не услышали за стеной. Меня трясёт всю, ломает, выворачивает наизнанку, будто вместе со слезами выходит и то счастье, которого не было, и вся вера, которую он растоптал.

Ветер, — задыхаюсь я. — Ветер ты и есть. Налетел, наобещал полное сердце, полный дом, полное окошко — и нету тебя. А обломки собирать — мне. Одной.

За окном воет метель — точь-в-точь его фамилия. Будто в голос смеётся надо мной.

Не знаю, сколько я сижу на этом полу. Долго. Пока слёзы не кончаются совсем — до дна, до сухих судорог.

А потом кладу ладонь на живот.

И горе вдруг замирает. Отступает на шаг.

Потому что там, под ладонью, — не его вина и не мой позор. Там жизнь.

Моя жизнь…

Глава 4

— Долго ещё? — Юрий уже в дверях, при параде, недовольный. — Тасю бери, раз навязалась её тащить. Только чтоб под ногами не путалась.

Я ненавижу эти ужины.

Стою перед зеркалом, застёгиваю платье — то, серое, которое Юрий велел надеть, «неброское, ты не девочка уже красоваться». Провожу помадой по губам и сама себя не узнаю.

— Она посидит в детской, — говорю тихо. — Не помешает.

— Уж постарайся.

Пять лет я стараюсь. Пять лет — тише воды. И всё равно не угодить.

Дом гудит. Люстры, галстуки, дежурные улыбки, звон бокалов. Я иду под руку с мужем, а рука его — как чужая, холодная, только для вида под локоть подставлена. Тася семенит рядом, держится за мою юбку, серьёзная моя, тихая, вся в меня.

— Ветров! — гудит Юрий и тянет меня куда-то через зал. — Партнёр новый. Наслышан о нём. Идём, познакомлю.

Ветров.

Фамилия входит в меня, как игла. Мало ли Ветровых на свете, говорю я себе. Мало ли.

Мужчина оборачивается.

И я застываю.

Земля уходит из-под ног. Гул зала обрывается, будто кто-то выключил звук. Остаётся только он.

Олег.

Пять лет. А я узнаю сразу. Раздался в плечах, постарел, костюм на нём вместо халата — а глаза те же. Светлые. Только чертенята из них выветрились. Взгляд тяжёлый стал, взрослый.

Он смотрит на меня — и тоже каменеет. Секунду мы просто стоим друг против друга. Через пять лет. Через ту каморку, где пахло хлоркой. Через дверь, что хлопнула, когда он уходил, насвистывая.

Не смей, — приказываю я себе. — Не смей, Вера. Держи лицо. Ты давно всё похоронила.

— Ветров, — хлопает его по плечу Юрий. — Знакомься, супруга. Вера.

— Очень приятно, — говорит он, и голос у него деревянный, чужой.

— Взаимно, — роняю я.

Одно слово. Ледяное. А внутри всё рвётся в клочья.

Мы садимся за стол. Он напротив. И начинается моя пытка.

Юрий, как всегда, меня будто не замечает. Заказывает себе, про меня забывает, потом бросает официанту через плечо:

— А жене полегче что-нибудь.

Я киваю. Улыбаюсь той улыбкой, которой научилась за пять лет, — когда внутри выжжено, а снаружи ровно.

— Вера, локти, — роняет Юрий, не глядя.

И я убираю локти. Как девочка. Как виноватая. Привычно, на автомате.

А сама чувствую — Олег смотрит. Смотрит, как муж меня стирает в порошок этими мелкими, будничными плевками. И я готова сквозь землю провалиться. От стыда. Пусть бы кто угодно видел, только не он. Только не тот, перед кем я когда-то была живой, смеющейся, влюблённой.

Не смотри на меня так, — молю я про себя. — Не жалей. Я не выдержу твоей жалости. Я и так на ниточке держусь.

— А детишки есть? — светски спрашивает кто-то.

— Дочка, — цедит Юрий без капли тепла. — В детской с няней. А том будет мешать своими расспросами.

Я вижу, как что-то дёргается у Олега в лице при слове «дочка». Показалось, думаю. Мало ли.

Ужин тянется бесконечно. Тосты, кубометры, сроки, смех. А я не здесь. Я то в госпитале, то за этим столом, и всё гоню, гоню от себя одну мысль, которая скребётся, как мышь под полом.

Он не должен. Не должен увидеть Тасю. Не должен посчитать. Господи, только не это.

Наконец все встают, разбредаются с бокалами. Я выдыхаю. Иду к детской — забрать Тасю, увести, спрятать, домой скорей.

Толкаю дверь.

И останавливаюсь на пороге. И всё во мне обрывается.

Он там.

Олег сидит на диванчике. А на руках у него — моя Тася. Он качает её, тихонько, бережно, будто хрустальную. А она — доверчивая моя, ласковая — обхватила его за шею ручонками, положила голову на плечо и сопит.

Хвостик Таси сбился набок.

Родимое пятно. На тонкой шейке, слева, под ушком.

Точно такое же, как у него.

Я это пятно пять лет прячу под воротничками, под волосами, под чёлкой. Пять лет обмираю каждый раз, как оно на свет вылезет. А сейчас оно — вот, на виду, у него перед глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.