После Измены. Здравствуй, Чужая милая, стр. 2

— Это кто не подъедет? — говорю и откладываю карты. — Я не подъеду?

Палата оживает. Головы поворачиваются. Хоть какое развлечение.

— Ты? — Серёга ржёт. — Ветер, она ж тебя одним взглядом заморозит. Ты для неё — шпана контуженная.

— Спорим?

Сказал — и сам не понял, как вылетело. Само. Языком быстрее головы, вечная моя беда.

— На что спорим-то? — Пашка уже щурится, азартный чёрт.

— На ящик. Коньяка. Что эта ваша ледышка через недельку сама мне на шею кинется.

Тишина. Потом гогот такой, что дневальный из коридора заглядывает — не помер ли кто со смеху.

— Ветер, ты сдурел, — крутит головой Серёга. — Ящик! Да ты его на что брать будешь, героя кусок?

— Найду. Ты за неё переживай, не за коньяк.

— Идёт! — Пашка бьёт здоровой ладонью по одеялу. — Ставлю ящик, что обломаешься. Мужики, все свидетели!

— Свидетели, свидетели, — гудит палата.

И только с дальней койки — тихо, с досадой:

— Дурак ты, Ветер.

Это Михалыч. Старый, под пятьдесят, сапёр. Лежит, отвернувшись к стене, даже головы не поворачивает.

— Чего дурак-то? — Мне весело. Мне азарт в кровь ударил, лучше всякого промедола. — Спор как спор.

— Оставь девчонку. Она честная. По глазам видать — из тех, кто раз полюбит и насмерть. Не для твоих игрушек.

— Да я ж любя, Михалыч! — смеюсь. — Ей же радость. Пять минут внимания красавца-героя. Потом внукам рассказывать будет.

— Тьфу на тебя.

Он так и не оборачивается. А я уже завёлся. Всё, назад дороги нет. Ветер сказал — Ветер сделал. Дело чести теперь.

Я лежу, смотрю в свои трещины и уже прикидываю. Строгая? Это ничего. Строгие — они самые интересные. Строгость — это ж броня. А под бронёй у таких обычно знаешь что? Девчонка, которую никто по-человечески не приголубил. Улыбнись такой правильно, слово нужное скажи, глянь так, будто она одна на всём белом свете, — и броня трещит. Проверено.

Я ж не со зла. Вот честно, не со зла. Мне через недели две обратно, туда, где земля дымом и где я, может, и не вернусь вовсе. А тут — глаза красивые, серые, и голос ровный, и руки быстрые. Хочется, чтоб эти глаза на меня посмотрели по-другому. Не как на койку номер шесть. Как на человека.

Азарт это или что — сам не разберу. Мне и в голову не приходит, что за мой форс кто-то заплатит. По-настоящему заплатит.

— Ветер, — толкает меня Пашка. — Условие какое? Как докажешь-то?

— А сама скажет, — ухмыляюсь. — При вас. Что влюбилась. Идёт?

— Идёт!

Дверь скрипит. Входит она. С лотком, строгая, брови сдвинуты. Обводит палату взглядом — чего, мол, ржёте, полуночники. Мужики разом затихают, отводят глаза, кто-то в карты уткнулся. Только я смотрю. Прямо, открыто, с улыбкой.

— Отбой был десять минут назад, — говорит она ровно. — Свет гасим.

— Вера Николаевна, — тяну я самым медовым голосом, на какой способен. — А можно мне ещё капельку света? Я в темноте вас не вижу, а без вас мне и жизнь не мила.

Мужики прыскают в подушки. Она смотрит на меня — устало, без улыбки, будто на пацана, который в сотый раз одну и ту же глупость сказал.

— Спите, Ветров. Вам выздоравливать надо.

Гасит свет. Уходит. Дверь закрывается.

А я лежу в темноте и улыбаюсь. Вот эта её усталость, это «спите, Ветров» — меня только раззадоривает. Ничего, сестрёнка. Оттаешь. Я умею.

Неделя, — думаю. — Дам себе неделю.

И засыпаю довольный, как кот. Не зная ещё ни черта. Ни про то, что эти серые глаза мне потом сниться будут годами. Ни про то, что ящик этот выйдет мне такой ценой, что я всю жизнь расплачиваться буду и не расплачусь.

Глава 3

Месяц Ветров в госпитале. Плечо давно зажило — давно бы выписали, — а он всё цепляется за причины: то голова кружится, то шов тянет. И весь этот месяц ходит вокруг меня, как сапёр по минному полю. Осторожно. Терпеливо. Ни одного резкого движения, чтобы не спугнуть.

Сначала — смех. Он говорит такое, что я, каменная кремень-Вера, вдруг фыркаю прямо со шприцем в руке.

— Вера Николаевна, а улыбка вам идёт куда больше, чем этот халат цвета «всё пропало».

— Ветров, помолчите.

— Молчу-молчу. Но улыбка была. Я свидетель. И Пашка свидетель, он под присягой подтвердит.

И я смеюсь. Впервые за долгие месяцы — по-настоящему, до слёз в уголках глаз, до тепла в груди. И пугаюсь этого смеха: будто разучилась быть живой, а он взял и напомнил.

А потом наступают ночи.

Он не спит. И я на дежурстве не сплю. В отделении тихо, только чужое дыхание, храп с дальних коек да лампа гудит над столом. Он подзывает шёпотом:

— Вер. Посиди со мной. Не спится. Война снится, а признаться стыдно.

И я сажусь. На минутку. А минутка растягивается в час, в два, в целую ночь.

Он рассказывает про дом. Про мать, что печёт пироги с капустой и в каждом письме молит беречься. Про речку за огородами. Про то, как мальчишкой сигал с моста и ничего на свете не боялся. И голос у него в темноте совсем другой — не наглый, не лихой, а тихий, надтреснутый, будто он его достаёт из-за пазухи только для меня одной.

— Знаешь, Вер, — говорит он однажды совсем неслышно, и рука его в темноте находит мою. — Я ведь только с тобой такой. С мужиками я Ветер, гоготун бесшабашный. А тут сижу — и мечтаю, как пацан. Вот кончится война... И чтоб дом. И окошко. И ты у окошка меня ждёшь. Веришь мне, Вер?

Не верь, — стонет кто-то во мне. — Вспомни Ольгу Викторовну. Не верь ни единому слову.

А я верю. Вся, до самого донышка, до последней жилочки — верю. Потому что меня, детдомовскую, ничью, серую как этот халат, никто и никогда так не держал за руку в темноте. Никто не говорил «ты у окошка». Он смотрит на меня так, будто я не пустое место при лазарете, а единственная живая душа на всей земле. И перед этим взглядом рушится вся моя броня, вся моя строгость, весь мой холод.

Близость случилась сама. Моя первая. Долгожданная. Как ураган, но в то же врем тихо, жарко, отчаянно — как всё на войне, где завтра может не настать. В пустой палате, где пахнет хлоркой и крахмалом, где на нас смотрят только сложенные стопками простыни. Он целует меня так, будто пьёт, будто изголодался, будто я — последняя вода на всём белом свете. И шепчет в самые губы:

— Верочка... хорошая моя... единственная...

И я вся раскрываюсь ему навстречу, как земля дождю после засухи. Отдаю всё, что есть, без остатка, без оглядки. Всю душу выворачиваю и кладу ему в ладони — на, бери, только не отпускай.

Потом я плачу. Сама не знаю отчего — от счастья, наверное. А он губами собирает мои слёзы и шепчет:

— Ну что ты, глупенькая. Что ты. Всё теперь хорошо. Я с тобой. Слышишь? Я никуда от тебя.

И я такая счастливая, что мне делается страшно. Так не бывает, думаю. Только не у таких, как я. Значит, вот она — награда. За сиротство, за холод, за все слёзы в подушку. Вот моё, наконец-то моё, кровное, выстраданное счастье.

Дура.

Ой, какая же я дура.

Проходит несколько дней. Я иду в подсобку за бинтами, толкаю дверь плечом — руки заняты.

И мир проваливается под ногами.

Он там. Мой Ветер. Прижал к стеллажу Люську, вольнонаёмную, ту, что бельё возит. Рука у неё под кофтой, губы — на её шее. А она запрокинула голову и хихикает — тихо, сыто, довольно.

Бинты падают у меня из рук. Разматываются по грязному полу белыми лентами, как с покойника.

Он оборачивается.

И вот это — страшнее всего. Он не пугается. Не отшатывается. Не бледнеет. Даже руку из-под её кофты не спешит вынимать. Смотрит на меня лениво, снисходительно, как на дитё, что не вовремя вошло, — и пожимает плечом:

— Да не бери в голову, Вер. Это так, несерьезно, сестренка. Мы славно провели время. Я не жалею ни об одном дне

Люська отпрыгивает от него как от огня, тяжелая рука приземляется на его щеку.

«Ай» - шипит ветер и улыбается. Не в первой…

Всё, во что я верила, — спектакль. А я — единственная в зале дура, что хлопала и плакала от счастья.