После Измены. Здравствуй, Чужая милая, стр. 1
Annotation
Я иду в подсобку за бинтами, толкаю дверь плечом — руки заняты.
И мир проваливается под ногами.
Он там. Мой Ветер. Прижал к стеллажу Люську, ту, что бельё возит. Рука у неё под кофтой, губы — на её шее.
Бинты падают у меня из рук.
Он оборачивается.
И вот это — страшнее всего. Он не пугается. Не отшатывается. Не бледнеет. Даже руку из-под её кофты не спешит вынимать.
— Да не бери в голову, Вер. Это так, несерьезно, сестричка-медсестричка. Мы славно провели время. Я не жалею ни об одном дне!
Всё, во что я верила, — спектакль. А я — единственная в зале дура, что хлопала и плакала от счастья. Что отдала ему самое ценное
— Не превращай это в трагедию, тебе не идёт. Спасибо за доставленное удовольствие. Было очень трогательно. – говорит Ветер и застегивает рубашку.
А спустя пять лет, я вижу его за семейным ужином.
Ветер.
Стал старше, сильнее, черствый как кремень.
Я отдала тебе самое важное: свое сердце.
Но самый главный свой секрет, я теперь ему не отдам.
Никогда
Инна Вронская
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Конец ознакомительного фрагмента.
Инна Вронская
После Измены. Здравствуй, Чужая милая
Глава 1
— Всем на уколы! Портки вниз и в очередь!
Ольга Викторовна вплывает в палату так, что койки, кажется, сами отодвигаются. Пышная, грудастая, голос — иерихонская труба. Солдатики зовут её Бронепоезд, и не в обиду, а с любовью, потому что за этой пудовой грудью прячется сердце размером с то же самое орудие. Она встаёт посреди палаты, руки в боки, и обводит раненых взглядом, от которого стихает даже радио.
— Кому жизнь дорога — тот сам штаны спускает. Кого догонять придётся — тому вколю дважды. За себя и за того парня.
Палата стонет в голос. Кто-то накрывается одеялом с головой, кто-то жалобно тянет с угла:
— Ольга Викторовна, я ж на поправку иду!
— Идёт он. Лёжа-то ловко идётся.
А я стою у неё за спиной с лотком и молчу. В этом весь наш фокус. Пока они дрожат перед Бронепоездом, коротенькое дело сделаю я — тихо, быстро, они и ойкнуть не успеют. Я — Вера. Медсестра. Двадцать лет, третий месяц войны, и руки, которые уже не помнят, что такое дрожать.
Голос у меня ровный. Всегда ровный. Даже когда внутри всё ходит ходуном. Так меня научила эта самая Ольга Викторовна в первый же день: «Реви в подушку, Веруня, а перед ними — кремень». Вот я и кремень.
— Первый, — говорю я и иду вдоль коек.
Колю одного, второго, третьего. Мужики жмурятся, а как поймут, что уже всё, — выдыхают и провожают меня взглядом благодарным, как собаки. Я привыкла. Мне их жалко всех, каждого, до кома в горле. Но жалость я прячу, как патроны, — глубоко, чтоб под рукой, но чтоб не видели.
— А это что за прелесть у нас тут разгуливает?
Голос новый. Я поднимаю глаза.
Койка у окна. Плечо перебинтовано, рука на косынке, а сам лежит вольготно, нога на ногу, и смотрит на меня так, будто я не с уколом пришла, а к нему свататься. Молодой. Наглый. И глаза — светлые, смешливые, с чертенятами.
— Руку, — говорю я. — Плечо колю. Здоровое.
— Э, нет, сестрёнка. Ты сначала представься. Я культурный. Меня Ветров зовут, Олег. Позывной — Ветер. А тебя?
— Никак. Руку, солдат!
— Никак — красивое имя. Редкое. — Он ухмыляется. — А чего такая суровая? Война войной, а сестричка должна улыбаться. Раненому улыбка — половина лекарства.
— Вторая половина — молчать и не дёргаться. Давайте руку.
Ставлю укол. Он даже бровью не ведёт — только смотрит, не отрываясь, и от этого взгляда мне вдруг делается жарко, будто печку рядом растопили. Отхожу быстро. Слишком быстро.
— Слышь, а правда никак? — летит вслед. — Не поверю. Вон у тебя на халате написано — В. Точка. Вера, что ли? Вера. Ну точно Вера. Веришь во что-нибудь, Вера?
— В инструкцию, — бросаю через плечо.
Палата грохочет хохотом. А Ветров хлопает себя здоровой рукой по колену:
— Убила! Наповал! Ольга Викторовна, я, кажется, влюбился. Спишите меня по любви.
— Я те щас спишу, — гудит от двери Бронепоезд. — По самое не балуй. Веруня приличная девка, а ты трепло контуженное. Не про твою честь.
— Так я исправлюсь! Женюсь!
— На тебе женишься, жди. Ты ж ветер. Подул — и нету.
Я домываю палату, меняю повязки, разношу термометры. И всё это время — спиной, затылком, кожей — чувствую его взгляд. Куда ни повернусь, он смотрит. Не пялится похабно, как некоторые, а вот именно смотрит — с любопытством, будто я загадка какая, будто во мне что-то есть, чего он раньше не видел.
Не смей, Вера. — говорю я себе. — Не смей даже думать в эту сторону.
Потому что я таких знаю. Не его — таких. Лёгких, красивых, языкастых. У которых слово ничего не весит, а обещание тает быстрее снега на ладони. Прилетит, покружит голову, наобещает с три короба — и дальше полетел, а ты стой да утирайся.
У меня-то и жизни толком не было, чтоб таких набраться. Детдом, училище, война. Ни мамкиных советов, ни подружкиных слёз над чужой изменой. Но я их чую нутром, этих ветров. Бабьим чутьём, которое, видно, старше меня самой.
Ночью сижу в сестринской, грею руки о кружку с остывшим чаем. Ольга Викторовна напротив штопает казённую наволочку, очки на самом кончике носа.
— Веруня, — говорит, не поднимая головы. — А ты на этого, на Ветра, не заглядывайся.
— Да я и не... — начинаю, а она перебивает:
— Заглядываешься. Я, милая, тридцать годов в госпиталях. Я эту масть насквозь читаю. — Она перекусывает нитку зубами, смотрит на меня поверх очков. — Он ведь не злой, вот в чём беда. Был бы злой — я б тебе так не говорила. Он лёгкий. А лёгкие — они страшнее злых. Злой хоть понимает, что делает. А этот сломает и не заметит. Ему всё игра — что война, что баба. Азарт один в голове да ветер.
— Ольга Викторовна, — смеюсь я, а внутри отчего-то холодок. — Мне не до женихов. Мне бы смену достоять.
— Ну-ну. — Она вздыхает, откладывает наволочку. — Ты вот что запомни, Веруня. Мы им тут раны штопаем. Дырки затыкаем, кровь останавливаем. А сердце своё — сами беречь должны. Сердце нам никто не заштопает. Оторвётся — и всё, вразнос.
Я киваю. Обещаю. И правда ведь не собираюсь — ни влюбляться, ни заглядываться, ни думать.
Но перед сном, уже в своей каморке, на узкой скрипучей койке, ловлю себя на том, что улыбаюсь в темноту. Дура дурой, а улыбаюсь. Вспоминаю его чертенят в глазах, дурацкое «спишите меня по любви», и то, как он смотрел — будто я не серая тень в застиранном халате, а живая, настоящая, единственная.
Меня так никто и никогда не смотрел.
— Дура ты, Верка, — шепчу я в подушку. — Ой, дура набитая.
За окном воет ветер, метёт позёмку, бьётся в раму. И вой этот — точь-в-точь его фамилия. Ветер. Ветров.
Глава 2
От Ветрова
Скука в палате — хуже осколка. От осколка хоть адреналин, а тут лежишь пятый день, пялишься в потолок, считаешь трещины. Три штуки от угла, потом развилка, потом та, что на паука похожа. Я их уже наизусть знаю, эти трещины. Плечо ноет, ходить толком нельзя, а самое паршивое — тишина. На передовой я хоть кем-то был. А тут — тело на койке номер шесть.
— Ветер, ходи, не спи! — Пашка Дрозд тасует карты обрубком колоды. — Твой заход.
Кидаю шестёрку. Мысли не про карты. Мысли, если честно, про одно. Точнее, про одну.
— Слышь, мужики, — тянет с угла Серёга-пулемётчик, здоровый, как шкаф, а голос тонкий. — А сестричка-то новая ничего. Верка. Только строгая — жуть. Я ей улыбнулся, а она мне градусник как штык вручила. Молча.
— Кремень-девка, — кивает Пашка. — Не про нашу честь. На такую и не подъедешь. Каменная.
И вот тут во мне что-то щёлкает. Знакомо так щёлкает. «Не подъедешь». «Не по зубам». Мужики, вы бы ещё красную тряпку быку под нос сунули. Я этих слов с детства не переношу. Скажи мне «не сможешь» — и я сдохну, но сделаю.