Ночь, когда ты приходишь, стр. 8

— Очень медицинская формулировка.

— У меня вообще сегодня всё по медицинским формулировкам.

Он чуть улыбнулся.

— А если я попрошу вас остаться ещё немного, это тоже будет медицинская причина?

— Зависит от того, насколько убедительно вы будете просить.

— Тогда я попробую придумать что-нибудь впечатляющее.

— Не надо. У вас после сегодняшнего приступа слишком много энергии на человека, который должен отдыхать.

— Это, скорее всего, нервное.

Елена посмотрела на него внимательнее.

— Вот это уже похоже на правду.

Он отвёл взгляд, несколько секунд в палате было тихо. Где-то вдалеке хлопнула дверь, затем послышались шаги, медленно удаляющиеся по коридору. За окном пролетела машина, и на потолке на короткое время мелькнул отблеск фар. Елена вдруг поймала себя на мысли, что ей приятно здесь сидеть. Это было странно. Она много лет работала с пациентами и знала, как быстро человек может стать частью твоего рабочего пространства. Ты запоминаешь, кто любит чай, кто звонил дочери, кто ненавидит гречку, кто каждое утро просит открыть окно, потому что ему жарко. Потом человек выписывается, и его место занимает другой.

Обычно так и должно быть, но Максим почему-то уже немного выбивался из этой привычной последовательности. Возможно, потому, что он был новым. Возможно, потому, что слишком многое не совпадало с его внешностью. Высокий, сильный, он совершенно не походил на человека, который может лежать ночью без сна и ждать, когда подействуют лекарства.

А возможно, потому, что с ним было легко разговаривать.

— Расскажите что-нибудь, — попросил Максим.

— Что именно?

— Что-нибудь такое, что не связано с анализами, головной болью и моим медицинским будущим.

Елена усмехнулась.

— Вы понимаете, что в больнице это практически невыполнимая задача?

— Тогда расскажите про себя.

— Это уже слишком личный вопрос.

— Почему? Вы про меня уже столько знаете.

— Я знаю только то, что мне необходимо знать для вашей медицинской карты.

— Вы знаете, что я был пожарным, что мне сорок, что у меня дочь, что я не люблю больничную кашу и что я совершенно не умею лежать без дела.

— Последнее я сама вывела.

— Очень точный диагноз.

Елена покачала головой.

— Вы всё-таки не умеете просто молчать.

Максим улыбнулся.

— Я стараюсь.

Она посмотрела на него немного дольше, чем собиралась. И совершенно спокойным голосам сказала:

— Вы знаете, почему вы так много говорите?

— Потому что я приятный собеседник? - улыбка с легкой нервозностью.

— Потому что вам тревожно.

Он ничего не ответил, опустил глаза. Елена не стала давить. Она давно заметила, что некоторые люди отрицают очевидное исключительно потому, что им нужно немного времени, чтобы назвать его своим именем.

— Мне действительно непривычно, — сказал он спустя некоторое время. — Я ведь никогда не лежал в больнице. Вообще. И я до сих пор не понимаю, как человек должен себя вести, когда вокруг все что-то делают, а ты просто лежишь и ждёшь.

— Никак. В этом и заключается проблема.

— То есть?

— Вы привыкли быть участником событий. Здесь вы становитесь их объектом. Врачи обсуждают ваше состояние, медсёстры решают, когда вам поставить капельницу, лаборатория получает ваши анализы, обследование назначают на определённое время, и от вас требуется только выполнять рекомендации. Для человека, привыкшего самому принимать решения, это действительно может быть тяжело.

Максим задумчиво посмотрел на неё.

— Вы очень точно описали, почему мне здесь не нравится.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вы всё время об этом говорите.

Он тихо рассмеялся.

— Вот опять.

— Что?

— Я думал, что говорю слишком много, а оказывается, просто даю вам материал для наблюдений.

— Так и есть.

Елена сама удивилась, насколько тепло прозвучал её голос. Максим повернул голову к окну.

— На работе всё было проще.

— Даже на пожарах?

— Именно там особенно.

— Почему?

Он немного подумал.

— Потому что там всегда понятно, что нужно делать. Даже если очень страшно, даже если ситуация сложная, у тебя есть задача. Найти человека. Вывести. Передать. Потушить. Вернуться. Ты не можешь остановиться посреди всего этого и начать думать, правильно ли ты живёшь. Елена слушала молча. За годы работы она привыкла к профессиональным рассказам, но Максим говорил иначе. Без желания произвести впечатление и без героизации своей службы.

— А потом вы ушли, — тихо сказала она.

— Потом ушёл.

— И стало непонятно, что делать дальше?

Он улыбнулся, хотя в этой улыбке не было веселья.

— Вы ужасно хорошо читаете людей.

— Это профессиональная деформация.

— А я думал, что вы просто добрый человек.

Елена усмехнулась.

— Не надо портить мне репутацию.

— Почему?

— Потому что я её долго строила.

— Какую?

— Репутацию человека, который говорит пациентам неприятную правду и не обещает чудес.

— А я как раз люблю людей, которые не обещают чудес.

— Почему?

Максим посмотрел на неё.

— Потому что чудеса обычно заканчиваются, а потом всё равно приходится разбираться с последствиями.

Елена на секунду задумалась.

— Очень взрослый ответ.

— Сорок лет всё-таки.

— Иногда по вам этого не скажешь.

— А по вам?

Она улыбнулась.

— По мне можно сказать, что я устала.

— Я бы сказал, что вы слишком серьёзная.

— Я работаю в больнице ночью.

— Сейчас да. Но днём вы тоже такая.

— Какая?

— Будто всё время знаете, что будет дальше.

Елена чуть повела плечом.

— Иначе здесь нельзя.

— Значит, вы никогда не теряетесь?

Она тихо засмеялась.

— Конечно, теряюсь. Просто стараюсь не делать это при пациентах.

Максим улыбнулся.

— Вот это уже больше похоже на правду.

Разговор постепенно перешёл на совсем обычные вещи. Оказалось, что Елена не любит раннюю осень, когда уже холодно, но ещё недостаточно холодно для настоящего пальто. Она любит длинные прогулки, хотя из-за работы редко позволяет себе гулять без цели. Дома у неё постоянно лежат книги, которые она собиралась прочитать «в ближайшие выходные», хотя прекрасно знает, что эти выходные никогда не наступают в первоначальном виде. Максим признался, что умеет готовить только несколько блюд и всякий раз считает это высоким достижением.

— Какие?

— Омлет, мясо на сковороде и макароны.

— Впечатляет.

— Я вижу иронию.

— Никакой иронии. Три блюда - уже полноценный стратегический запас.

— Именно так я и думаю.

Он рассказывал про дочь, которая в детстве мечтала стать ветеринаром, потом решила заниматься совершенно другим, а сейчас сама не до конца понимала, чем хочет заниматься. Рассказывая о ней, Максим менялся. В нём становилось меньше привычной иронии. Появлялась мягкость. Елена заметила это и подумала, что человек, который говорит о ребёнке таким тоном, вряд ли способен быть совсем безразличным к собственной семье, даже если семейная жизнь у него когда-то не сложилась.

— Вы видитесь часто? — спросила она.

— Как получается. Она уже взрослая, у неё своя жизнь.

— Вам это тяжело?

— Иногда. Но я понимаю, что именно так всё и должно быть.

Елена кивнула, понимающе. Наверное, именно поэтому их разговор вдруг стал проще. Два человека, которые в какой-то момент жизни обнаружили, что дети вырастают, браки заканчиваются, работа меняется, а привычная конструкция жизни постепенно перестаёт быть единственной возможной.

— А вы сами давно одна? — спросил Максим.

Елена посмотрела на него. Вот теперь вопрос действительно был личным. Она могла не отвечать. Могла перевести разговор в шутку и всё же почему-то ответила.

— Несколько лет.

— И вас это устраивает?

— В основном.

— «В основном» — опасная формулировка.

— Как и «пока».