Ночь, когда ты приходишь, стр. 7

Он уже видел это. Год назад. Вызов. Квартира на пятом этаже. Кислородный баллон взорвался от жара, осколки разлетелись, и один из его ребят... он был рядом, совсем рядом. Максим не успел. Он помнил, как держал его, как кровь текла сквозь пальцы, как пытался что-то сделать, но времени уже не было.

Он тогда сказал себе: «Ты сделал всё, что мог», но он врал. Потому что до сих пор не мог забыть, как выглядит кровь, когда человек уходит прямо у тебя на руках. Он зажмурился, провёл ладонью по лицу. Рука дрожала. Он убрал её, сжал в кулак, но дрожь не проходила.

— Максим Андреевич?

Голос. Знакомый. Издалека. Он открыл глаза. Перед ним стояла медсестра та, что всегда заходила первой утром. Она смотрела на него с тревогой.

— Вам плохо? Идите в палату.

Он кивнул, но не сдвинулся с места. Смотрел на дверь, за которой скрылась Елена с каталкой.

— Идите, — повторила медсестра. — Вы только мешаете.

Он развернулся и пошёл обратно в палату. Шаги были тяжёлыми. Ноги не слушались. Он сел на кровать, опустил голову и несколько минут просто сидел, глядя в пол. Пытался унять дрожь в руках, но она не проходила.

— Что там случилось? — спросил Виктор Петрович.

Максим не ответил. Он закрыл глаза и увидел кровь. Снова.

К вечеру отделение немного стихло. Новый пациент остался под наблюдением, врачи и медсёстры несколько раз заходили к нему, состояние стабилизировалось. Максиму объяснили, что ситуация сложная, но контролируемая. Сам он неожиданно долго не мог избавиться от ощущения, которое появилось после этой сцены.

Страх. Не за себя. За то, что он впервые за много лет увидел ситуацию, в которой совершенно не понимал, что делать и это напугало его гораздо сильнее, чем он хотел признавать.

В семь вечера Виктор Петрович, собираясь ложиться, снова заговорил:

— А всё-таки странно.

— Что?

— Вроде взрослый мужик, а лежишь и нервничаешь из-за чужого пациента.

— Я не нервничаю.

— Конечно.

Максим улыбнулся.

— Просто неприятно было смотреть.

— А вы, значит, не привыкли на такое смотреть?

— На другое. Когда видишь пожар, хотя бы понимаешь, что можешь сделать.

— А здесь?

— Здесь я не знаю.

Виктор Петрович задумчиво кивнул.

— Вот поэтому человеку иногда полезно побыть обычным больным.

Максим усмехнулся.

— Если это ваше предложение провести здесь курс психологического лечения, то я уже передумал.

— Поздно.

Несколько секунд они молчали. Потом Виктор Петрович спросил:

— А вы почему один-то такой?

— В каком смысле?

— В самом простом. Жениться не собирались?

Максим откинулся на подушку.

— Собирался когда-то.

— И?

— Работа.

Ответ прозвучал так просто, будто объяснял всё и, в сущности, объяснял. Он рассказал чуть подробнее, чем вчера: про службу в МЧС, про дежурства, про вызовы среди ночи, про то, как невозможно строить семейную жизнь вокруг графика, в котором любой праздник мог закончиться сиреной.

— Я всегда понимал, чем занимаюсь, — сказал он после паузы. — Если бы рядом со мной была молодая жена, она должна была бы каждый раз ждать, когда я вернусь. И однажды я подумал, что не хочу, чтобы человек жил в постоянном ожидании плохих новостей. Я слишком хорошо видел, как это бывает.

— А ребёнок?

Максим улыбнулся.

— Дочь появилась раньше, когда я был моложе и значительно менее осторожным.

— Общаетесь?

— Конечно. Она моя дочь, а не подписка на журнал, которую можно отменить.

Виктор Петрович засмеялся.

— А сейчас?

Максим посмотрел в окно.

— Сейчас, наверное, уже можно было бы попробовать построить нормальную жизнь.

— Что мешает?

Он не ответил сразу ,перед глазами вдруг почему-то снова возникла Елена. Не сегодняшняя, собранная в коридоре, а та, которая ночью стояла возле его кровати. Та, которая спокойно сказала, что они со всем разберутся. Та, чья ладонь на секунду легла ему на грудь. Максим провёл рукой по лицу.

— Не знаю.

Виктор Петрович посмотрел на него, но продолжать расспросы не стал. Ближе к полуночи в палате снова стало тихо. Но Максим не спал, хотя теперь бессонница ощущалась иначе. Голова почти не болела, просто не приходил сон. Он услышал шаги ещё до того, как открылась дверь. Елена вошла, держа в руках небольшой планшет. Свет из коридора лёг на пол длинной полосой.

— Опять не спите?

— Сегодня, кажется, у нас с организмом окончательно разные планы.

Она подошла к кровати и улыбнулась.

— Как боль?

— Два.

— Хорошо.

Елена наклонилась, чтобы проверить показатели, и когда выпрямилась, оказалась совсем близко. Ближе, чем днём. Он вдруг почувствовал запах её духов - едва заметный, чистый, почти незаметный под запахом больницы. Елена этого словно не замечала. Она поправила подушку у него за спиной и положила ладонь ему на шею, проверяя пульс. Совершенно профессионально.

Максим смотрел на неё.

— Что?

Она поймала его взгляд.

— Вы так на меня смотрите, будто хотите что-то сказать.

— Думаю, вы слишком хорошо видите людей.

— Работа такая.

Она убрала пальцы, на секунду ему захотелось попросить её не торопиться. Он ничего не сказал. Елена поправила край одеяла.

— Постарайтесь всё-таки уснуть.

— А если не получится?

Она задумалась.

— Тогда придётся разговаривать.

— А вы не против?

Она посмотрела на часы, затем на него.

— Пять минут.

— Это звучит как очень серьёзное ограничение.

— Я врач, а не служба психологической поддержки.

— Жаль.

Елена села на стул рядом с кроватью. И Максим впервые подумал, что, возможно, именно эти несколько минут он теперь будет ждать сильнее, чем утреннего обхода, потому что днём она принадлежала своей работе. А ночью, когда вокруг становилось тихо и больница переставала казаться учреждением, наполненным медицинскими процедурами и правилами, между ними возникало что-то совсем другое. Пока ещё едва заметное, почти невесомое, но уже достаточно настоящее, чтобы его почувствовать.

Глава 4. После полуночи.

Елена устроилась на стуле рядом с кроватью, положив планшет на колени, и на несколько секунд задумалась, действительно ли собирается сейчас разговаривать с пациентом или просто задержалась в палате дольше, чем того требовала её работа.

За окном стояла глубокая ночь. На третьем этаже после полуночи всё выглядело иначе. Днём отделение было наполнено голосами, шагами, звоном посуды, телефонными звонками и бесконечным движением людей, а теперь коридор словно вытянулся и стал значительно шире. Свет горел только через один плафон, его мягкое свечение ложилось на блестящий пол длинными полосами, а за закрытыми дверями то и дело шевелились тени от ночников. Ночное дежурство всегда обладало своей странной логикой. Ты мог провести двадцать минут совершенно спокойно, а затем за несколько секунд обнаружить, что сразу в двух палатах кому-то стало плохо, одному пациенту потребовалась срочная консультация, родственник решил выяснить, почему ему нельзя приехать в три часа ночи, хотя «у него очень важный вопрос», а кому-нибудь обязательно приснится, что он уже умер, и он сочтёт своим долгом немедленно сообщить об этом дежурному врачу. Поэтому ночная тишина никогда не была настоящей. Она лишь скрывала работу.

Елена дежурила примерно один раз в несколько недель, в зависимости от графика. Она не любила ночные смены, но и не относилась к ним как к наказанию. В ночной больнице было что-то почти интимное, особенно после того, как стихал весь внешний мир. Здесь люди становились честнее, разговоры тише, а вещи, казавшиеся днём незначительными, вдруг обретали совсем другой вес.

Максим лежал на спине и смотрел на неё.

— Вы действительно останетесь? — спросил он.

В его голосе не было привычной шутливости, и Елена заметила это сразу.

— На несколько минут, — ответила она. — Но не потому, что мне нечем заняться. Просто сегодня вы не спите, а потом у вас усилилась боль. Мне хочется убедиться, что состояние действительно стабилизировалось.