Ночь, когда ты приходишь, стр. 6

Он думал, что больница будет другой. В его представлении она почему-то десятилетиями оставалась почти такой же, какой он видел её в детстве: длинные коридоры с блестящим линолеумом, металлические койки с высокими спинками, тумбочки, которые хотелось мыть даже после того, как их уже помыли, и эти знаменитые стойки для капельниц, напоминавшие то ли тренажёр для наказаний, то ли оборудование из кабинета очень оптимистичного средневекового палача.

Здесь всё выглядело иначе. Крыло после ремонта было настолько новым, что первые часы Максим даже чувствовал себя немного неловко, будто его поместили не в больницу, а в дорогой медицинский отель, где забыли предупредить, что из номера нельзя выйти без разрешения. Кровать регулировалась кнопками. Рядом стояла аккуратная тумба, над которой располагалась панель с кнопкой вызова, светом и ещё несколькими устройствами, назначение которых Максим предпочитал не выяснять без необходимости. Стойка для капельницы выглядела почти прилично.

— Даже жалко, — сказал он в первый день Виктору Петровичу соседу по палате. — Я ожидал увидеть ту самую советскую конструкцию, которая одним своим видом заставляет человека признаться во всех грехах.

Виктор Петрович тогда рассмеялся и сказал, что если Максим так интересуется старой медицинской техникой, то лежать ему здесь долго. К счастью, прогноз не сбылся. Палата тоже была вполне нормальной: два окна, светлые стены, отдельный санузел, телевизор, шкафчики, удобные кровати. Всё чистое, спокойное, продуманное. И от этого происходящее казалось даже немного нереальным. Потому что можно было заменить старые койки, спрятать провода в стены, поставить современную мебель, сделать хороший ремонт, но одно в больнице оставалось неизменным. Ты всё равно здесь болеешь, а когда болеешь, тебе приходится доверять совершенно незнакомым людям. Максиму эта мысль нравилась меньше всего.

Утром Виктор Петрович, уже одетый и на удивление бодрый, сидел на своей кровати и изучал меню завтрака.

— Я вам одну вещь скажу, — произнёс он, не отрываясь от листка. — Если человек может выбирать между кашей и омлетом, значит, медицина действительно развивается.

Максим посмотрел на меню.

— А компот?

— Компот вне конкуренции.

— Тогда всё в порядке.

Виктор Петрович поднял глаза.

— Вы скоро станете местным.

— Я надеюсь, что наоборот.

— Не торопитесь. Вы всего третий день здесь.

Максим хотел ответить, но услышал в коридоре шаги -Елена Сергеевна. Наверное, по голосу. Она разговаривала с кем-то из медсестёр, негромко и спокойно, а затем появилась в дверях с планшетом для бумаг в руках. На ней был белый халат, под которым виднелась тёмная водолазка. Волосы -легкое каре небрежнее, чем обычно, несколько прядей выбились. Максим поймал себя на совершенно неуместной мысли: ему нравилось, как она выглядит утром. Без косметической собранности, без попытки производить впечатление, немного уставшая, занятая своими делами. Он быстро отвёл взгляд.

— Доброе утро, — сказала Елена, подходя к кровати. — Как вы сегодня?

— Значительно лучше. Сегодня ночью даже удалось поспать.

— Сколько?

— Почти пять часов.

Она подняла брови.

— Тогда сегодня я официально разрешаю вам считать себя героем.

— Спасибо. Я чувствовал, что заслужил.

Она улыбнулась и начала обычный осмотр. Пальцы на запястье. Давление. Несколько вопросов. Максим отвечал уже привычно, но сегодня почему-то больше замечал не сам осмотр, а её руки. Тонкие пальцы, уверенные движения, привычная точность. Когда Елена поправила манжету тонометра, её рука на мгновение коснулась его предплечья. Обычное профессиональное движение. Ничего особенного и всё же Максим слишком проникся.

Елена этого, кажется, даже не заметила.

— Давление хорошее, — сказала она, записывая показатели. — Как головная боль?

— Три.

— Ночью?

— Четыре, потом отпустило.

— Тошнота?

— Нет.

— Зрение?

— В порядке.

Она подняла на него глаза.

— Тогда сегодня продолжаем наблюдать.

— Вы знаете, что самое страшное в больнице?

— Даже боюсь предположить.

— То, что вы всё время что-нибудь спрашиваете, а мне приходится отвечать правду.

— Очень полезная система.

— А если я вам начну врать?

Елена посмотрела на него с лёгкой улыбкой.

— Тогда я это замечу.

— Это уже звучит угрожающе.

— Я же предупреждала.

Она сделала ещё одну запись и закрыла планшет.

— Не геройствуйте сегодня. Даже если вам покажется, что вы прекрасно себя чувствуете.

— Я вообще человек исключительно благоразумный.

С соседней кровати донёсся фыркающий смешок Виктора Петровича. Елена перевела взгляд на него, потом обратно на Максима.

— Да-да. Конечно.

Она ушла дальше по палатам. Максим посмотрел ей вслед.

— Хорошая женщина, — негромко сказал Виктор Петрович.

— Хороший врач.

— Я опять не об этом.

Максим улыбнулся.

— А разницы нет.

— Вам, может, и нет.

К середине дня Максим успел соскучиться по работе. Не по самому процессу - по ощущению, что ты нужен в конкретный момент. Здесь от него ничего не зависело. Он лежал, ждал обследований, пил таблетки по часам, слушал, как по коридору проходят люди. И это раздражало. Вскоре он понял, что раздражение было не на больницу. Оно было на собственное бессилие. На то, что он не мог просто встать и пойти туда, где мог бы помочь. На то, что его организм предал его, и теперь кто-то другой решал, когда ему вставать, когда есть, когда спать. В какой-то момент он уже начал подумывать о том, чтобы нарушить режим и пройтись по отделению - просто ради ощущения, что он всё ещё может сам решить, куда ему идти.

Именно тогда в коридоре стало шумно. Сначала он услышал быстрые шаги. Потом чей-то голос - встревоженный, напряжённый:

— Осторожнее! Голову держите!

Ещё один голос, уже из палаты напротив:

— Давление падает! Быстро!

Максим сел на кровати, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее — старая привычка включалась быстрее, чем он успевал её остановить. Шум, голоса, паника — это был язык, который он понимал слишком хорошо.

Он встал. Не спросив разрешения. Не подумав.

— Вы куда? — услышал он голос Виктора Петровича.

Но Максим уже вышел в коридор.

Там было несколько человек. Медсёстры. Врач. Каталка с мужчиной, который задыхался. Лицо у него было серое, почти пепельное, губы посинели, глаза закатились. Он хватал ртом воздух, но воздух, казалось, не попадал в лёгкие.

Максим остановился в нескольких шагах от двери.

Он увидел Елену.

Она стояла у каталки, уже совершенно другая, чем несколько минут назад, когда заходила к нему в палату. Спокойная. Собранная. Сосредоточенная. Голос её звучал твёрдо, без паники.

— Давление?

— Сто на шестьдесят.

— Сатурация?

— Падает. Семьдесят.

— Вторая линия.

Она говорила коротко, отрывисто, и каждый её приказ был точным, как выстрел. Медсёстры выполняли, не переспрашивая. Максим видел таких людей в деле. Сотни раз. Командиры, которые не теряли голову в огне. Те, кто мог держать панику на расстоянии вытянутой руки, пока вокруг всё рушилось. Он смотрел на Елену и не мог оторвать глаз. А потом мужчина на каталке закашлялся. Судорожно, глубоко, с хрипом, который был слышен даже в коридоре. Изо рта пошла кровь - тёмная, густая, она стекала по подбородку, падала на больничную рубашку, оставляла на ней тёмные пятна.

Максим замер. Всё внутри него сжалось в один тугой узел. Он видел кровь. Много раз. На пожарах, в авариях, после взрывов. Он вытаскивал людей из горящих машин, перевязывал раны подручными средствами, ждал скорую, держал чужую жизнь в собственных руках. Но сейчас что-то было не так. Он смотрел на кровь и вдруг понял, что не может дышать. Воздух стал вязким, тягучим. В груди что-то сжалось, горло перехватило. Он отступил на шаг, врезался спиной в стену и не почувствовал боли. Он смотрел на мужчину, который захлёбывался собственной кровью, и в голове вдруг вспыхнула картина.