Прапорщик 1914: Февраль (СИ), стр. 30

— И что? — Пальцы на листе разошлись.

— То, что перечисляю не я. Перечисляют мне. Я эту строку восьмой месяц требую как своё упрямство и восьмой месяц выслушиваю, что я педант. — Я закрыл книжку. — А она в законе. Двенадцатую статью я знал. Пятнадцатую дочитал на днях.

Полковник помолчал и впервые за разговор поглядел не на меня, а на окно.

— Вы это сейчас нашли?

— Пятнадцатую — в четверг.

Закладку я положил в декабре и больше не перекладывал.

Полковник дослушал до конца и не убрал ладони.

— Правила семьдесят седьмого года, — он придвинул папку к себе. — Подполковник, я эту статью знаю двадцать лет и применял её четыре раза. Хотите, скажу, чем она кончается на деле? Тем, что градоначальник пишет требование в двух строках: «прошу содействия для охранения порядка». Всё. Форма соблюдена, бумага есть, адресов в ней нет, и ваша статья исполнена целиком.

— Пятнадцатая говорит, что он передаёт указания о требующих охранения местах.

— Передаёт устно, при мне, в кабинете. И передаёт то, что помнит. — Он наконец снял ладонь, но не с уступки, а чтобы взять папиросу. — Я вам не возражаю по закону. Я вам говорю, что закон вы прочли верно, а работать он будет ровно настолько, насколько вы принесёте готовое. Вот вам мера: если вы придёте с перечнем, его перепишут на бланк градоначальства и подпишут не глядя. Если вы придёте с вопросом «какие места охранять», вам ответят «все» и это будет по форме.

Я стоял и понимал, что мне не отказали и не помогли.

— Тогда я принесу готовое.

— Приносите. — Он придвинул ко мне разрешение и не убрал его в папку. — И вот что. Эту бумагу я оставлю у себя до вечера. Только имейте в виду: то, что вы принесёте, будет ровно тем, чего вам дадут. Ни строкой больше. У нас по спискам полтораста тысяч, а вывести на улицу можно десять.

— Я знаю, сколько у вас на деле.

— Тогда вы знаете и то, что я вам откажу.

Рожнов выслушал меня стоя и стоя же взял карандаш.

— Сколько мест?

Он не сел и мне не предложил.

— Одиннадцать.

Он сел и придвинул лист. Провёл черту сверху вниз.

— Пост круглые сутки — три смены. Часовых на посту двое?

— На воротах двое, иначе калитка не держится.

— Значит шесть на ворота. — Карандаш пошёл. — Ночной пост дешевле: две смены, приходят до сумерек, с рассветом уходят. Разводящий на пять часовых, не больше, и круг обходит за полчаса. Полчаса, Николай Петрович. Туда, по постам и обратно.

— Знаю: у меня это в третьей ведомости считано.

— Тогда считайте со мной. Шпалерная и Сампсониевский — это версты четыре. Лазарет на Литейном — ещё две в сторону.

— Три караула, — прикинул я по своей памяти на город.

— Четыре. И к каждому помещение, печка, дрова, начальник. У вас одиннадцать мест — и одиннадцать караулов, ни одним меньше: разводящий круг за полчаса не обойдёт.

Он подвёл черту и подчеркнул.

— Двести двадцать пять человек.

— На одиннадцать мест?

— На одиннадцать мест. — Рожнов положил карандаш. — У меня восемьсот, кого я выведу за ворота, и это всё. Отдам двести двадцать пять — и я не часть, я обоз.

Я взял его лист и вычеркнул телеграф.

Телеграф в ведомстве почт, у него своя охрана и свой начальник, и лезть туда — это переписка на неделю. Вычеркнул склады на Калашниковской: их никто не тронул ни разу, а амбар без людей не остановишь, его надо жечь, и кто станет жечь хлеб в феврале. Вычеркнул электрическую станцию на Обводном — до неё шесть вёрст и чужой район.

Дальше пошло быстрее и без объяснений себе: телефонная станция на Большой Морской, потому что это городское хозяйство и там свой хозяин; мельница; холодильник у Обводного; вторая водопроводная станция у Сампсониевского, потому что она снабжает Петроградскую сторону, а моя рука до Петроградской стороны не достаёт.

Осталось четыре. Три из них легли кучно, в полутора верстах друг от друга, а четвёртое — лазарет Веры на Выборгской, за рекой, и оно одно стоило отдельного караула и отдельной печки.

— Четыре, — сказал Рожнов, посмотрев. — Вода, лазарет на Выборгской, две пекарни. Это я дам.

— Сколько дадите людей?

— Восемьдесят два.

Он обвёл число дважды.

— И запомните возражение, — прибавил он. — Вам его скажут наверху, и скажут не со зла. В правилах стоит, что военный начальник, исполняя указания гражданской власти, наблюдает, чтобы не произошло полного раздробления военной команды.

— То есть мой список сам себя бьёт.

— Ваш список из одиннадцати бьёт. Из четырёх — нет. — Рожнов подвинул ко мне лист. — Четыре я развожу и держу кулак. Одиннадцать — я рассыпан по городу мелкими кучками, и меня можно взять по частям, а взяв три караула, взять и винтовки. Так что вы, вычёркивая, не добрели до милосердия. Вы дошли до места, где бумага перестаёт быть глупой.

— Восемьдесят два и ни одного сверх, и все из четвёртой роты: караул составляется из людей одной роты. Тридцать один из них на воду — там сорок десятин и трое ворот. И вот что, — он поднял глаза. — Вы сейчас думаете, что уступили. Вы не уступили. Вы просто перестали просить того, чего физически нет.

С Тарабриным мы просидели над заголовком до второго часу.

Он принёс два устава и раскрыл оба сразу, и в правом держал палец.

— Постоянный пост, — сказал он. — Число постоянных постов увеличивается только в чрезвычайных случаях, начальник гарнизона доносит командующему войсками, а на окончательное установление командующий испрашивает через военного министра высочайшее соизволение.

— То есть?

— То есть до государя. — Тарабрин перевёл палец в левый устав. — А вот временные караулы, выставляемые по случаю значительного стечения народа. Подчиняются только начальнику гарнизона и коменданту. Снимаются распоряжением коменданта. Про соизволение — ни слова.

Я взял оба и прочёл сам, — за восемь месяцев я научился читать сам.

Разница была в одном прилагательном.

Одно и то же: то же место, те же часовые, тот же табель, тот же порядок смены. Напиши в заголовке «постоянный» — и бумага уйдёт в Могилёв и вернётся в мае, если вернётся. Напиши «временный» — и она пойдёт в одну дверь на Дворцовой площади и может выйти оттуда сегодня.

— Пишите «временный».

Тарабрин закрыл правый устав.

— Это не обход? — спросил я.

— Это выбор слова. — Он собрал уставы. — Обход был бы, если бы вы написали «временный», а держали годами. Вы напишете срок.

— Какой срок ставить?

— Двое суток. И не с нынешнего дня — с завтрашнего полудня. — Он сказал это, не думая. Он думал об этом до меня.

— А нынешняя ночь? Караул встанет сегодня.

— А нынешнюю ночь вы поставите вперёд срока, и внизу постовой ведомости это запишет караульный начальник — сами вы туда не пишете, вас там нет. Ваше дело добиться, чтобы он записал. — Тарабрин сложил уставы стопкой. — Если обойдётся, никто не прочтёт. Если не обойдётся, прочтут первым делом, и там будет стоять, что вы знали. Двое суток они дадут не глядя. Двое суток — это меньше, чем одно совещание. А потом придёте продлевать. Просить продолжения легче, чем начала: начало обсуждают, продолжение подмахивают.

Я написал: временный, на двое суток, с полудня двадцать шестого.

Бумага моя стала возможной ровно в ту минуту, когда сделалась маленькой.

Окружной интендант принял меня без доклада: мы с ним встречались по муке шесть раз, и он знал, что я быстро.

— Вода, — начал я с середины: иначе он не любит.

— Что вода? — Он отодвинул сводку.

— Станция на Шпалерной. Если она встанет, у вас через сутки нет пекарен.

Он посмотрел на меня с той усталостью, с какой смотрят на человека, пришедшего просить за город.

— Подполковник, город не моё дело.

— Я не про город. — Я сел без приглашения. — У вас в казармах печи мирного времени, а у тех, кто печёт сам, восемнадцать тысяч едоков. Вы хлеб печёте сами. Тесто на чём ставите?