Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 80
Ревизор приехал вместе с комиссией ещё днём. Завтра они должны были идти на завод, а до утра остановились неподалёку от приёмки. Я нашёл ревизора в комнате при конторе. Перед ним уже лежали чужие книги.
Сесть он мне не предложил. Я и не просил. Положил на стол журнал, следом браковочные листы, а последней — бумагу по купленному ружью. Объяснять всё сразу не стал: бумаги были разложены в том порядке, в котором их можно было проверить.
Ревизор раскрыл журнал посередине, быстро перелистнул несколько страниц и вернулся к началу записей. Провёл пальцем по датам.
— Кто вёл журнал? — спросил ревизор.
— Наталья Гавриловна сводила по хозяйским книгам, — ответил я. — Я сверял с тем, что видел сам.
Ревизор записал ответ и взял первый браковочный лист:
— С какого числа начали сверять?
Я назвал день. Он нашёл первую запись в журнале, сравнил даты и снова взялся за перо.
Благодарности мне не требовалось, и о выводах я не спрашивал. Ревизор не обязан был верить мне. Достаточно, чтобы он проверил числа.
Я раскрыл книгу на строке, где остатки разорванного ствола значились ломом, и положил рядом запись показаний Власа. Ревизор прочёл обе, затем вернулся к дате разрыва.
— Остатки собрали в тот же день, а ломом записали через три недели, — сказал ревизор. — Где они находились всё это время, здесь не указано. Проверим по книге вывоза.
Я кивнул. Ревизор уже придвинул следующий лист: для него разговор закончился, началась проверка.
Когда я убирал в папку оставшиеся бумаги, дверь в коридор была открыта. Там стояли члены комиссии, дальше — заводские. Среди них находился Ковригин. Он смотрел не на меня, а на разложенные перед ревизором книги.
В апреле у Ковригина были должность и бумага, а у меня — только слово мальчишки. Теперь его же бумаги заговорили против него: даты не сходились, подписи повторялись, казённый ствол нашёлся у частного покупателя. Завтра комиссия шла на завод. Мне больше не требовалось ничего доказывать — объяснять предстояло Ковригину. А я послушаю.
Глава 19
Утром в конторе Голутвина я складывал на стол то, что нужно было везти к комиссии. Сначала журнал испытаний, потом чертёж. Рядом легли лист с размерами и мои записи по тридцати выстрелам. Образец уже лежал в футляре у стены, и трогать его до стрельбища было незачем. Последним я достал из ящика выпуск «Оружейнаго сборника». Он лежал у меня с тех пор, как Лиза дала его посмотреть. Вернуть всё не получалось: сначала работа, потом сход, теперь комиссия. Я положил выпуск сверху.
Лиза вошла в контору с двумя книгами под мышкой, увидела на столе знакомый выпуск и остановилась.
— Всё-таки дочитали? — оживилась она.
— Пока не весь, — я улыбнулся ей. — Но то, ради чего взялся читать, уже нашёл.
Лиза придвинула к себе «Оружейный сборникъ» и открыла его на страницах с чертежами. Только тогда она заметила лежавший под ним сложенный лист,
— А это ваш чертёж? — Лиза с любопытством взглянула на меня, коснувшись края бумаги.
— Мой, — я подвинул ей лист. — Посмотрите.
Она развернула лист, сравнила его с напечатанными рисунками и провела пальцем вдоль подписей в сборнике.
— Здесь под каждым чертежом стоит фамилия, — сказала Лиза. — А под вашим что напишут?
Я сложил лист по старым сгибам:
— Если образец примут — мою фамилию поставят под системой. А строкой ниже укажут мастерскую Афанасия Петровича.
Лиза ещё раз посмотрела на чертёж:
— Значит, когда-нибудь в сборнике…
Договорить она не успела. Дверь открылась, и в контору вошёл Голутвин. Лиза сразу замолчала и закрыла выпуск.
Афанасий Петрович окинул взглядом разложенные бумаги.
— Всё собрал? — спросил Голутвин.
— Всё, что комиссия сможет проверить, — ответил я.
Он взял журнал, пролистал несколько страниц и вернул на стол.
— Тогда едем, — сказал Голутвин. — Комиссия ждать не станет.
Я убрал чертёж в папку. «Оружейный сборникъ» остался на столе. В дорогу я взял только свой лист. Сегодня комиссии предстояло оценить уже мою работу.
На стрельбище снег вдоль ограды уже успели утоптать сапогами. У дальнего щита стояла та же белая доска, только теперь рядом с ней прибили ещё две. Между ними натянули верёвку с метками расстояния. Возле стола поставили три патронные коробки, у каждого образца свою, а чуть поодаль — ящик для стреляных гильз.
Народу было больше, чем в прошлый раз. Комиссия держалась ближе к столу. Полковник стоял впереди, а рядом с ним секретарь с раскрытым журналом. Писарь устроился сбоку, держал в ладони часы и уже несколько раз проверял стрелку. За ними теснились заводские: мастера, приёмщики, несколько офицеров. Ковригин стоял с краю, почти у самой ограды.
На столе лежали три ружья: Карле, Терри с тульской переделкой Нормана и наша шестилинейка. Моя выглядела среди них проще всего: старое ложе, знакомый ствол и новый корпус затвора там, где раньше была казённая часть. Никакого украшения, да и украшать пока было нечего.
К столу подошёл полковник с двумя просветами на погонах, без звёзд. Он оглядел разложенные ружья, не прикасаясь к ним, и взял у секретаря ведомость.
— Условия для всех одинаковые, — объявил полковник. — Стрельба с плеча, одна минута. Патроны пересчитать до начала, остаток — после. В ведомость заносить число выстрелов, попадания и задержки. Осечки — отдельной строкой.
Секретарь раскрыл часы.
— От какой команды считать, ваше высокоблагородие? — спросил секретарь.
— От команды «Начали», — ответил полковник. — Ровно через минуту подаёте «Стой». Всё, что выстрелит после команды, в результат не входит.
Полковник повернулся к стрельбищу.
— Расстояние прежнее. Мишени проверить.
Стоявший у щитов заводской служитель осмотрел крепления и поднял руку.
— Мишени готовы, ваше высокоблагородие, — доложил он.
Полковник кивнул. Для каждого результата в ведомости была своя строка. После такой пробы спорить предстояло уже не с людьми, а с числами.
Патроны разложили тремя кучками, поровну по счёту. Не по числу, которое предполагали выпустить, а с запасом. Чтобы ружьё ограничивал стрелок, а не стол. После чего секретарь записал номера образцов.
Я стоял сбоку и смотрел, как писарь положил часы на ладонь так, чтобы видеть и стрелка, и циферблат. За щитами вырыли ровик, в нём сидело по человеку на мишень. После серии каждый поднимался и называл попадания. Не нужно было никаких разговоров между выстрелами и никаких поправок.
Полковник ещё раз посмотрел на три ружья:
— Стрелять будет сначала владелец или представитель образца. Потом повторим одним казённым стрелком.
Секретарь записал и это. Карле переложили ближе к краю стола, рядом поставили патроны. Терри оставили вторым, а наше ружьё — третьим. Порядок был определён заранее.
Писарь снова проверил часы:
— Готов.
Полковник махнул первому стрелку:
— Начинайте.
И первым к линии вышел офицер с Карле. Писарь поднял часы. Полковник дождался, пока стрелок примет ружьё на плечо, и скомандовал:
— Начали.
Затвор щёлкнул. Первый выстрел прозвучал почти сразу, затем второй. После каждого приходилось опускать ружьё, работать с казённой частью, брать новый патрон, снова поднимать приклад.
Я смотрел не на мишень, а на руки. На то, сколько движений приходится делать между выстрелами.
Писарь отсчитывал время молча. Когда стрелка дошла до минуты, он поднял ладонь:
— Время.
Последний патрон остался в руке стрелка. Ружьё разрядили и положили на стол, а у мишени подняли табличку.
Секретарь записал: восемь выстрелов, осечек нет. Карле убрали в сторону.
Вторым подали Терри с тульской переделкой Нормана. Стрелок заранее проверил затвор, пару раз провёл его без патрона и только после этого вышел на линию. Писарь снова приготовил часы, и по команде пошла вторая минута. Здесь движения были короче, ружьё реже уходило вниз, но после каждого выстрела всё равно приходилось разрывать ритм: открыть, вложить патрон, надеть капсюль, взвести курок, закрыть, вернуть приклад. Когда время кончилось, секретарь записал: шесть выстрелов, осечек нет.